Kitobdan iqtiboslar Трагедия с «Короско»muallif Артур Конан Дойл
Кочрэнь насторожился, как боевой конь, и стал искать дорогу, как бы пробраться на вершину той скалы, откуда все было видно. Действительно, отсюда, в чистом прозрачном воздухе пустыни, на ее ровном песчаном пространстве все было видно, как на ладони.
Остатки арабов ехали тесной кучкой, и красные тюрбаны их мерно покачивались в такт с шагом их верблюдов. Они отнюдь не походили на людей, потерпевших поражение, так как все их движения были строго рассчитаны и обдуманы, хотя они на их истощенных верблюдах были в безысходном положении. Весь отряд кавалерии из Сарра, пройдя по балке, спешился теперь и с колена правильными залпами осыпал группу арабов, отстреливавшихся со спины своих верблюдов. Но не стрелки из Сарра и не группа арабов привлекали в настоящее время внимание зрителей; эскадроны верблюжьего отряда из Хальфы сомкнутыми рядами приближались с тылу к арабам и постепенно размыкались, оцепляя их большим полукругом, но мере своего приближения постепенно суживающимся. Таким образом, арабы очутились между двух огней. — Нет, смотрите, что они делают! — воскликнул с восхищением Кочрэнь.
Дервиши принудили все своих верблюдов встать на колени и сами все спешились. Впереди всех выделялась высокая, величественная фигура эмира Над Ибрагима. На мгновение он молитвенно преклонил колена и воздел руки, затем он встал и, выпрямившись во весь рост, обратился к окружавшим его людям с краткой речью. Закончив свою речь, он что-то взял с седла, разостлал на земле и встал на эту разостланную подстилку.
— Славный малый! — воскликнул Кочрэнь. — Он встал на свою «Овечью шкуру».
— Что это значит? — осведомился мистер Стюарт.
— Видите ли, — пояснил Кочрэнь, — каждый араб всегда имеет при себе на седле овечью шкуру. Когда он признает, что его положение совершенно безысходно и решается биться до последней капли крови, тогда он снимает с седла свою овечью шкуру и стоит на ней до тех пор, пока не упадет мертвым. Смотрите, они все до последнего стали на свои овечьи шкуры. Это значит, что они уже не дадут и не примут пощады!
Некоторые из наших остались у колодцев, имы очень беспокоимся о них, — сказал Кочрэнь. — Но вы, вероятно, ничего не слыхали о них?
Молодой офицер озабоченно покачал головой.
— Дело плохо! С этим народом плохо ладить, когда их припрут в угол. Мы не надеялись увидеть вас живыми и рассчитывали только отомстить за вас!
— Есть с вами еще какой-либо английский офицер? — спросил Кочрэнь.
— Да, Арчер, он заходит с фланга со своим отрядом. Он должен будет пройти здесь… Мы подобрали одного из ваших товарищей, забавного человека, с красной повязкой на голове. Полагаю, что мы еще увидимся с вами, до свидания, господа! — добавил офицер, трогая своего верблюда и пускаясь догонять свой отряд, который уже прошел вперед в строгом порядке.
— Нам остается только не трогаться с места, пока все они не пройдут, — сказал Кочрэнь, указывая на растянувшихся длинной вереницей между камнями египетских всадников, надвигавшихся в их сторону. Тут были и негры, и феллахи, и суданцы, но все цвет и краса египетской армии. Этот отряд вел рослый мужчина с большими черными усами и полевым биноклем в руке.
— Холла! Арчер! — окликнул его полковник Кочрэнь. — Нет ли у вас такой штучки, как сигара? Смертельно хочется покурить! — проговорил Кочрэнь.
Капитан Арчер достал из своего портсигара весьма удовлетворительную «partaga» и передал ее вместе с коробочкой восковых спичек полковнику. С никогда еще не испытанным наслаждением закурил Кочрэнь свою сигару и с особым вниманием следил, как вились струйки ее голубоватого дыма. Дамы, все три вместе, расположились на плоской вершине одной из скал
Но мисс Адамс отнюдь не пострадала, так как поблизости была скала или вернее громадный валун, куда она спустилась безо всякого труда. Теперь и Сади, и мистрис Бельмонт, и полковник Кочрэнь, все спустились на землю и увидели мисс Адамс, весело махавшую им обрывком своего зеленого вуаля.
— Ура, Сади! Ура! Моя дорогая девочка! — восклицала она. — Мы, наконец-то, спасены! Хвала Богу, мы спасены!
— Да, клянусь честью, теперь мы можем сказать, что спасены!
Но Сади, за эти дни невзгод, научилась больше думать о других, чем о себе. Она обхватила обеими руками шею мистрис Бельмонт и прижалась щекой к ее щеке.
— Дорогая, милая, крошка моя, как можем мы радоваться и ликовать, когда вы…
— Но я не верю, что это так! — возразила молодая женщина. — Нет, я не верю и не поверю до тех пор, пока не увижу своими глазами труп Джона. О, когда я увижу, то после того я уже не захочу ничего видеть!
Теперь уже и последний дервиш выбрался избалки, и по обе стороны ее между камней виднелся длинный ряд египетских стрелков, высоких, стройных, широкоплечих, очень похожих на древних воинов, изображенных на барельефах. Верблюды их остались позади, спрятанные между камнями, и теперь они спешили к ним. В это самое время другой отряд египетской кавалерии выехал от дальнего конца балки с лицами, сияющими торжеством победы. Очень небольшого роста молодой англичанин, ловко сидевший на своем верблюде, командовал этим отрядом. Поравнявшись с дамами и полковником Кочрэнь, он задержал своего верблюда и приветствовал их.
— На этот раз они нам попались, попались, как следует! — проговорил он. — Весьма рад, если мы могли быть вам полезны… Надеюсь, вам теперь от этого не хуже, т. е., я хочу оказать, что для дам это дело не совсем подходящее… быть в такой перестрелке.
— Вы из Хальфы, я полагаю? — опросил его полковник.
— Нет, мы из другого отряда, из Сарра! Мы встретили их в пустыне и опередили тех, из Хальфы, и обошли арабов с тыла! Взберитесь вот на эти скалы, и вы все увидите. На этот раз мы их всех истребим до последнего!
— Сидите смирно, они пронесутся мимо! — проговорил он своим спутницам. — Я не знаю, что бы я теперь дал, чтобы увидеть Типпи Тилли или одного из них; теперь настал момент помочь нам! — и он внимательно вглядывался в лица проносившихся мимо него всадников, но рябого лица бывшего египетского солдата не видел.
Казалось, все арабы в своей поспешности выбраться из балки совершенно забыли о своих пленных. Теперь оставались в балке лишь отсталые, по которым все еще стреляли беспощадные враги из-за черной гряды скал. Одним из последних был молодой баггара с тонкими черными усами и заостренной бородкой. Он поднял голову и, взглянув на торчавшие над его головой ружья египетских стрелков, в бессильном гневе своем обернулся и стал грозиться им своим высоко поднятым мечом. В этот момент чья-то меткая пуля уложила его верблюда. Животное упало, словно подкошенное. Молодой, ловкий араб успел вовремя соскочить и, схватив его за продетое в ноздри кольцо, принялся злобно теребить за него, желая заставить верблюда подняться, а когда это не помогло, принялся с озлоблением колотить его плашмя своим мечом. Однако все было напрасно. В африканской войне убить верблюда — значит причинить смерть и его седоку. Молодой баггара метал глазами молнии, обводя вокруг себя гневным взглядом. Тут и там на его белой одежде выступало алое кровавое пятно, но он как будто не замечал вражеских пуль, даже не оглядывался на них. Вдруг его злобный взгляд упал на пленных, и с криком ярости он устремился на них, размахивая своим широким мечом высоко над головою. Мисс Адамс была ближе всех к нему. Но при виде его обезумевшего от бешенства лица она соскочила со своего верблюда в противоположную от араба сторону. Тогда баггара вскочил на одну из ближайших скал и занес свой меч над головой мистрис Бельмонт. Но прежде чем удар успел быть нанесен, полковник Кочрэнь подался вперед со своим пистолетом в руке и одним выстрелом уложил араба на месте. Однако и в последнюю минуту бешеная злоба в этом человеке, казалось, превозмогла даже самую смерть: не будучи уже в силах подняться, он все же отчаянно наносил удары направо и налево своим мечом и извивался среди камней, словно рыба, выброшенная на берег.
Некоторые из дервишей также заметили странную, появившуюся на скале фигуру и уже изготовили свои ремингтоны, но вот чья-то длинная рука появилась из-за спины Стюарта, схватила его за платье, — и он мгновенно исчез, как исчезают куклы во время представлений «петрушки».
Впереди, в конце балки, как раз над тем утесом, на котором минуту тому назад стоял Стюарт, появилась высокая белая фигура эмира Абдеррахмана. Он вскочил на ближайший валун и что-то закричал своим, размахивая руками. Но крик его был заглушен раскатом ружейного залпа, раздавшегося одновременно с обеих сторон балки. Весь черный бастион ощетинился ружейными стволами, над которыми виднелись красные маковки тарбушей (род фесок). Очевидно, арабы нарвались на засаду. Эмир упал, но в следующий же момент вскочил на ноги и снова, размахивая руками, стал отдавать приказания. На груди у него виднелось алое пятно крови, но он продолжал указывать и кричать, хотя растянувшиеся длинной нитью люди его не понимали и не слышали, что он им говорил. Некоторые из них мчались назад, другие надвигались вперед. Несколько человек пытались взобраться на обрыв, с мечами наголо, но попадали под пули и скатывались вниз на дно балки. Собственно, стрельба не была особенно меткой, так что один негр успел взобраться наверх, к самым скалам, но здесь ему прикладом размозжили голову. Старый эмир не устоял на камне и тоже скатился на дно балки. Но арабы упорно старались пробиться, пока чуть ли не большая половина из них осталась на месте. Наконец, даже этим упрямым фанатикам стало ясно, что им остается только одно — выбраться назад из этой балки на ровное место пустыни. И они во весь опор помчались назад. Надо только видеть, что такое мчащийся верблюд, — обезумевший от страха вскидывающий разом в воздух все четыре ноги, несущийся с отвратительным криком и фырканьем, с оскаленными зубами и безумными глазами! В такие минуты верблюд положительно страшен.
При виде этого несущегося на них потока таких обезумевших животных женщины невольно вскрикнули. Но полковник уже озаботился заставить своего верблюда, а также и тех, на которых находились дамы, взобраться выше между скалами, чтобы эта кучка отступавших арабов могла миновать их.
Это уже несколько раз в течение ночи начинало казаться его спутницам. Но с самого рассвета он был совершенно спокоен и разумен; они приписали это бреду, и вдруг это странное восклицание его снова встревожило их.
Ласковыми словами дамы старались успокоить его, но полковник не унимался.
— Нет, нет, я положительно не в своем уме! Ну, как вы думаете, что я сейчас видел?
— Не все ли равно? Не волнуйтесь! Мало ли, что может привидеться после такой утомительной ночи. Ведь, вы почти совсем не спали! — успокаивала его мистрис Бельмонт, ласково положив свою маленькую ручку на его руку. — Ведь вы думали за всех нас, заботились о всех нас, не мудрено, что вы и переутомились. Сейчас мы сделаем привал, вы хорошенько проспите часок другой, отдохнете и снова будете совсем молодцом!
Но полковник почти не слушал ее, он смотрел куда-то вдаль, вперед ивсе так же волнуясь, воскликнул:
— Нет! Я никогда не видал что-нибудь так ясно! Там, на вершине холма, вправо, впереди нас, бедный мистер Стюарт стоит там, в моем красном кумберландском шарфе на голове, в том самом виде, в каком мы оставили его там!
Теперь дамы невольно взглянули в том же направлении, и на лицах их отразилось то же недоумение, похожее на испуг.
Там, действительно, вправо, впереди, был ряд черных скал, словно небольшой хребет, род бастиона, по правую сторону тесной и глубокой балки, в которую теперь спускались верблюды. В одном месте этот черный бастион возвышался как бы наподобие небольшой башенки, и на этой-то башенке стояла неподвижно знакомая фигура пресвитерианского священника. Весь он был одет в черное, и только на голове виднелся яркий красный тюрбан. Второй такой своеобразной приземистой тучной фигуры не могло быть, — он, казалось, напрягал свое зрение, чтобы заглянуть вниз, на дно.
— Неужели это в самом деле он?
— Да, это он! Он самый! — воскликнули дамы. — Смотрите, он глядит в нашу сторону и машет нам рукой!
Мисс Адамс, которая совершенно окоченела за ночь, теперь, видимо, радовалась солнцу. Осмотревшись кругом, она потирала свои тощие старческие руки и отыскивала глазами племянницу.
— Сади, — проговорила она, — мне казалось ночью, будто ты плакала, и теперь я, действительно, вижу, что ты плакала. О чем?
— Я думала, тетя…
— Помни, дорогая, что мы всегда должны стараться думать о других, а не о себе!
— Я и думала не о себе, тетя!
— Обо мне, Сади, не беспокойся, не тревожь себя…
— Нет, тетя, я думала мы о вас!
— Но ты о ком-нибудь особенно думала, да?
— Я думала о мистере Стефенсе, тетя! Какой он был славный, добрый и мужественный! Если подумать только, как он заботился о нас, как постоянно думал обо всем, даже и в последние минуты, как он старался стянуть с себя куртку, несмотря на то, что ему мешали его бедные связанные руки. Ах, тетя, он для меня святой и герой и останется им для меня навсегда!
— Да, но теперь его нет на свете, нет в живых.
— Я желала бы, в таком случае, чтобы и меня не было на свете! — сказала Сади.
— Но ему от этого было бы не легче!
— Как знать, мне кажется, что тогда он был бы не так одинок! — сказала девушка и задумалась.
Некоторое время все четверо ехали молча. Вдруг полковник Кочрэнь в ужасе схватился руками за голову, воскликнув:
— Боже правый! Я кажется, теряю рассудок!
Между тем на холме мелькнули два красноватых огонька, словно вспыхнувшие искорки, и в воздухе прозвучали два выстрела, но египетских всадников и след простыл.
Сам эмир поскакал назад и, поравнявшись с отрядом, сопровождавшим пленных, на ходу отдавал приказания, ободряя своих людей. Очевидно, его отряд был недалеко. Арабы крикнули что-то, и вдруг все верблюды пошли крупной неровной рысью. Очевидно, арабы решили нагнать передовой отряд и, вместе с тем, уйти от погони. Снова началась нестерпимая мука для пленных. Милю за милей скакали верблюды безостановочно, без передышки. Дамы, бессознательно уцепившись за луки своих седел, так и повисли на них. Кочрэнь положительно изнемогал от этой тряски, но все еще продолжал надеяться, что погоня их настигнет.
— Смотрите… смотрите, мне кажется, что-то движется впереди нас! — воскликнула мистрис Бельмонт.
Полковник Кочрэнь приподнялся на своем седле и заслонил глаза рукою: лунный свет в пустыне страшно слепит глаза.
— Да, вы правы! Это всадники!..
Действительно, целая длинная вереница всадников неслась впереди их по пустыне.
— Но они скачут в том же направлении, как и мы! — заметила мистрис Бельмонт.
Кочрэнь пробормотал проклятье…
— Ну, да, — сказал он, — вот и след. Это наш собственный передовой отряд под начальством Над Ибрагима. Ради него старый эмир и гнал нас все время этим дьявольским аллюром.
— Вы не бойтесь ни за себя, ни за тетю, — начал он, — я уверен, что вам удастся бежать от этих арабов! Кроме того, полковник Кочрэнь будет заботиться о вас. Египетская кавалерия не может быть далеко теперь, они скоро вас нагонят. Я надеюсь, что вам дадут вдоволь напиться, прежде чем вы покинете эти колодцы. Я бы желал отдать вашей тетушке мою куртку, но, боюсь, что не смогу снять ее с себя: руки у меня связаны. Мне так жаль, что ей будет холодно под утро. Пусть она сохранит и прибережет к утру немного хлеба от ужина, чтобы скушать его ранним утром. Это немного облегчит ее…
Стефенс говорил совершенно спокойно, как будто дело шло о сборах на пикник. И невольное чувство удивления и восхищения к этому человеку шевельнулось в груди молодой девушки.
— Какой вы хороший человек! — воскликнула она. — Я никогда еще не видала другого такого человека. А еще говорят о святых! Вы же стоите теперь перед самым лицом смерти и думаете только о нас, заботитесь только о нас… — голос ее дрожал от волнения.
— Мне хотелось бы сказать вам еще одну вещь, Сади, если только вы мне позволите. Я бы умер спокойнее после того. Уже много раз я собирался все поговорить об этом с вами, но боялся, что вы будете смеяться: ведь вы никогда ничего всерьез не принимали. Не правда ли? Но теперь я уже почти не живой человек и потому могу сказать все, что у меня на душе!
— Ах, нет, не говорите так, мистер Стефенс! — воскликнула Сади.
— Не буду, если это вас расстраивает. Как я уже сказал вам, мне было бы легче умереть, если бы вы об этом знали, но я не хочу быть эгоистом и в этом отношении, и если бы я мог думать, что это омрачит вашу жизнь, то предпочел бы вам ничего не говорить!
— Что же вы хотели сказать мне?
Теперь я вижу, возлюбленные чада мои, что вы вполне готовы вступить в лоно ислама, да и пора: сигнал гласит, что вскоре мы должны выступать. А приказание эмира Абдеррахмана было такого рода, чтобы вы приняли то или другое решение прежде, чем мы покинем эти колодцы!
— Но, отец мой, я бы желал получить от вас еще некоторые разъяснения, — сказал Фардэ, стараясь протянуть время. — Мне доставляет истинное наслаждение слушать наши поучения; они несравненно выше тех, какие мы слышали от других проповедников!
Но на этот раз хитрая уловка француза не удалась; мулла уже поднялся со своего места, и в единственном глазу его мелькнуло подозрение.
— Дальнейшие разъяснения, — отвечал он, — я могу дать вам потом, так как мы будем продолжать путешествие вместе до Хартума! — с этими словами он отошел ккостру и, нагнувшись, с торжественной важностью тучного человека, взял два полуобгорелых сука, которые и положил накрест на землю перед пленными. Дервиши собрались сюда толпой, подстрекаемые любопытством и желая видеть, как неверные будут приняты в лоно ислама. Они стояли неподвижно, опершись на свои длинные копья в полумраке надвигавшихся сумерек, а за их спинами вздымались длинные шеи и грациозные головы верблюдов с умными, вдумчивыми глазами.
— Ну, — произнес мулла, и голос его уже не звучал ласково и убедительно, как раньше, — теперь у вас уже не остается времени для размышлений. Смотрите, здесь, на земле, из этих двух суков я сделал крест, этот смешной и глупый, суеверный символ вашей прежней веры. Вы должны попрать его своими ногами в знак того, что отрекаетесь от него; затем должны поцеловать Коран в знак того, что принимаете его. А если еще нуждаетесь в моих поучениях, то я с радостью преподам их впоследствии!