Kitobdan iqtiboslar Овидий-романmuallif Егор Зернов
чель и труба.
Посмотрите на него! Посмотрите на того сложного человека, которого весь мир формировал эти долгие, долгие годы Христианства. Того человека, которого описывал Достоевский: одновременно высокого и низкого, ангела и дьявола, любящего и ненавидящего, верующего и сомневающегося, рефлексирующего и фанатичного. Европа испугалась в человеке зверя, не понимая, что звериное — это такая же природная и органическая часть человека, как и ангелическое. Не в силах интеллектуально и духовно преодолеть последствия нацизма, Европа решила кастрировать сложного человека. Кастрировать его темную природу, навсегда замуровать его бесов. Проклинаю вас, Запад! Проклинаю вас, вы враги всего святого, вы созданы по подобию человека, но внутри у вас еловые иголки, тупые опилки, адский огонь, канализационные отходы. Я ненавижу вас, я презираю вас, и я имею на это право, ведь я человек, я — СЛОЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Моя сложность — это карающий меч, которым я разрезаю ваши нежные лица, ваши речи, сотканные из второсортной синтетики — новой этики. Именно НОВОЙ этики, ведь раньше, в те славные времена чести и правды, какой интеллектуал не посчитал бы положительно этичным травить человека за его тело, за цвет кожи, за место работы. И это все тоже естественно, а значит, человечно, это гуманно! Я, гуманист, художник, филантроп, отворачиваю свой взор от вас, предатели исторического процесса, нелюди, вы свихнулись, вы НЕНОРМАЛЬНЫЕ, нет для вас места в моей голове, теперь я снова обращаюсь к тем, кто стоит передо мной — налично и непосредственно.
1 kishiga yoqdi
Человек — это важно, но мы не можем забывать про эмоции человека — эти кристаллы чистоты, которые всегда правдивы, которым ни в коем случае нельзя сопротивляться, ведь что естественно, то не безобразно! Может ли быть безобразной культура, которой человек жил все эти века, разве не должна человеческая история быть вечной скрижалью, сотнями заветов, которым мы обязаны подчиняться, так как они заходят в нас и выходят из нас, они — наши руки, наши ноги, наши головы. История в ее противоречиях — это музыка Бетховена, музыка Вагнера, это виолончель и труба.
1 kishiga yoqdi
Да, у поэта могут быть недостатки — знал я свои недостатки, но любил. Это я вас всех собрал здесь. ЭТО Я ВАС ВСЕХ ЗДЕСЬ СОБРАЛ. Я люблю человека, я люблю вас всех, люблю человека в вас. Человек — это искра справедливости, которая всегда готова превратиться в огонь справедливости, огонь чести, огонь света, огонь огня. Человек — это очень телесное существо, и неправильно было бы отнимать это телесное у него. Тело человека — это обильный слой воды над землей, это потоп, и я хочу утопиться в этом телесном, чтобы тело человеческое затекало мне в нос, в глазницы, в рот. Cпасибо, люблю тебя, человечек! Как бы мне выйти из этого моего божественного и поэтического, как бы мне войти в это человеческое и скучное: я целую ваш кашель, целую ваши стоны, я целую ваш храп, пока вы нагло, нахрапом, всем скопом на меня ложитесь.
1 kishiga yoqdi
Может быть, его смерть становилась своего рода конструктором, она каждый раз пересобиралась и давала новые варианты, иначе говоря, она повторялась, но каждый раз давала новый результат или только подобие нового результата. Овидий умирал и говорил сначала: я бесполезный сорняк, а потом говорил: Цезарь справляет триумф. Обстоятельства роятся, постоянно видоизменяются, снова и снова всплывают новые данные.
1 kishiga yoqdi
Oтец и мать, надеюсь, вы слышите, как я хлопаю дверью. Уходим, уходим, уходим: настанут времена почище. Никто в городе не слышал моего имени, никто в городе не обернется, когда мое имя единственный раз хлопнет крыльями на его улицах. И вот оно взлетает, запах аммиака, как я понял, дышит в лицо не сплошным потоком, но волнами, облаками.
1 kishiga yoqdi
Литература везде и всюду выполняет одно назначение: помогает начальникам держать в повиновении солдат и помогает судьям чинить расправу над обреченными.
1 kishiga yoqdi
Вот я и стою здесь днями, вот я и выучил этот ландшафт наизусть. Вчера был особенно страшный день: я в очередной раз стоял у живота океана, пока он гудел всей своей внутренностью — чтобы нарисовать его, требуется не просто язык, но виноградное мясо, дикое мясо языка, его сумасшедший нарост. Так вот, ветер с моря дул, нагонял беду, и я знал, что ты не придешь, как не приходил позавчера, позапозавчера, еще несколько дней назад и так далее, но я продолжал стоять, думая, что это такое, это надежда моя или это мое тело встает с постели и уже автоматически направляется к берегу. Кажется, если я попытаюсь остановить свое тело в этом порыве, оно взорвется. Я — машина, я весь ожидание, и я не знаю, метафора ли это! Внутри ожидания пишется очень легко, ну, как пишется — скорее говорится, ведь у меня нет рукописей, нет записных книжек, нет архива. У меня нет почерка, потому что я никогда не пишу. Я один в России работаю с голоса, а кругом густопсовая сволочь пишет. Какой я к черту писатель!
1 kishiga yoqdi
Из мегафонов звучали речи о том, какой должна быть настоящая любовь. Тогда будто из самой этой звучащей речи высунулось величавое лицо ОВИДИЯ и отбросило тень на все происходящее. ОН стоял, немного утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем. К нему все время обращался с какими-то разговорами сам НАЗОН. И мы все ревновали, завидовали, — счастливый! Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства. Когда ему аплодировали, он вынул часы (серебряные) и показал их с прелестной улыбкой — все мы так и зашептали: «Часы, часы, он показал часы» — и потом, расходясь, уже возле ВСЕОБЩЕГО ЛИКОВАНИЯ вновь вспоминали об этих часах. Окончательно разойдясь и погрузившись с головой в свои головы, мы, Публий Овидий Назон, только и делали, что пересказывали произошедшее.
1 kishiga yoqdi
Блять! Как? Неужели? А мимо-то проходит, эта жизнь проходит, понимаешь, она как по улице, блять, идет, и идет, и идет. А мы все время в одном бреду, понимаешь? Это припадок какой-то, бред. Сон, блять, полусонье какое-то! Черт! Не знаешь, может быть, это и правда, истина, я не знаю, вот что это — истина. Что? Может быть, все это в дороге замешано. Может быть, это дорога… Но если нет? Блять! Если мы придем к этой кучерявой в конце жизни-то? Еб твою мать, здесь кончим-то эти годы, еб твою мать! Какая разница, что надо мной-то там: небоскреб, ампир, модерн. Здесь же мы и сдохнем, еб твою мать, блять! Это как могила, я вижу ее, разукрашенную, кривую. И эти люди — не зря они смеются над этими трупами. Эксгумация, кремация, блять, подснежник! Может, только и остается, что посмеяться, вот так — ХО-ХО-ХО, ХА-ХА-ХА. Вот я и смеюсь тут, лежу, похохатываю, гогочу. Я сам себе труп, сам себе клоун, стою над собственным телом и нарушаю его покой всяческим низменным выражением. Я сам себе тело разлуки, тело отчуждения — опустевшее мертвое тело, давно забытое и похороненное, тебе нужно на него взглянуть, ты хочешь узнать, как оно там, это тело, осунулось ли его лицо, оголился ли его череп, пожрали ли его черви.
1 kishiga yoqdi
Не исключено, что мы ошибаемся и страна — это, конечно, не сама Медея, но колесница, но тогда дело обстоит гораздо сложнее! Какую эмоцию можно прожить по отношению к колеснице? Гораздо проще вложить страну в человеческий образ, ведь тогда мы сразу настроены на эмпатию, на ненависть или что-то еще, тогда мы можем сказать: ах ты негодяйка, ужасны твои помыслы, скверны твои намерения, я не хочу тебя видеть, ужасны люди, стоящие за тобой, скверны их думы. Или наоборот: ах ты хорошая, ах ты прекрасная, восхитительны твои помыслы, предвосхитить твои намерения нельзя, но всегда они праведны, замечательны люди, стоящие за тобой, возвышенны их думы. «Медея» скромной каруселью, раскрашенной иллюминацией картин, новых лиц и изысканных цитат крутит нас вокруг многообразных локаций и постепенно, еще с самых первых кадров, запускает в старинную атмосферу времени «гениальных людей и хороших манер». 9,5 из 10.
1 kishiga yoqdi