Kitobdan iqtiboslar Как путешествовали по Российской империи в XIX векеmuallif Анна Теркель
Вещи, предназначенные специально для поездок, начали появляться в России уже в XVII–XVIII веках, но долгое время это был штучный товар — создавать их в большом количестве не имело смысла. Путешествовали тогда мало: мода на поездки за границу без конкретных целей появилась только в конце XVIII века, ездить туда было очень дорого и сложно (Пушкину, например, разрешения на выезд за всю его жизнь так и не дали), а по России без особой нужды вообще старались не перемещаться. Ситуация начала меняться к середине XIX столетия — не в последнюю очередь благодаря новым шоссе на месте почти непроезжих грунтовок и появлению поездов и пароходов, которые делали поездки доступнее. Тогда появился и спрос на товары для путешествий: их производство стало настоящей профессией, постепенно начали открываться специализированные магазины дорожных вещей.
Существовали законы, регулирующие карантинные меры: все заведения, включая трактиры и харчевни, закрывались; населенные пункты, где распространялась болезнь, иногда оцеплялись войсками, людям запрещалось покидать дома. Прибывающее из-за границы зараженные и «сомнительные» суда не могли пристать к берегу — все находящиеся на борту должны были выдержать карантин либо на судне, либо «в пассажирских покоях» — специально выстроенном помещении. То же самое касалось прибывающих сушей и передвигающихся внутри страны — практически всех отправляли «в карантин». Способов «карантинного очищения» существовало три: «а) курение хлором, б) омовение, и в) проветривание»[58].
названия уровню заведения, которое сейчас просто путает, тогда некоторых порядочно раздражало. «Мы от голода спросили обедать, и подали нам кушанья под чужими именами, отвратительной наружности, несносного вкуса. Это происходит оттого, что никто не довольствуется нижнею степенью, всякий лезет без права на высшую, превосходную, и переименовали харчевню трактиром, ресторацею, лавку — магазейном…» — возмущался попытавшийся отобедать в трактире города Кирсанов чиновник и литератор П. И. Сумароков[29].
Харчевнями, по идее, назывались заведения для простого люда, но опять-таки грань была очень размыта — там вполне могло быть даже лучше, чем в трактире, а могло быть, как в кабаке (где особо не поешь). Случалось, что туда приходила повеселиться молодежь из дворян, видимо, из чувства протеста — в харчевнях и кабаках можно было отбросить все правила приличия, которых было слишком много, а молодые люди во все времена не любили, когда их ограничивают. Не были исключением А. С. Пушкин и его друзья: «В Петербурге, в Толмачевом переулке, от Гостиного двора к нынешнему Александрийскому театру, переулке, бывшем, кажется, глухим, был кабак вроде харчевни. Пушкин с Дельвигом и еще с кем-то в компании человек по пяти иногда ходили, переодевшись в дурные платья, в этот кабак кутить, наблюдать нравы таких харчевен и кабаков и испытывать самим тамошние удовольствия»[30]
предназначались для высшего сословия, были дороги, хорошо обставлены и туда приходили больше не просто поесть, а провести время, послушать живую музыку, поиграть в биллиард
Большая часть дворян брала с собой самовар и посуду для чая несмотря на то, что этот комплект занимал очень много места. По-видимому, это связано с тем, что чаепития в XIX веке были в большой моде, для них даже существовали особые чайные столики, вообще этот напиток был своеобразным признаком высшего сословия — простой народ дорогой чай, который привозили сухим путем из Китая, не пил. Когда героиня романа Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» Аннинька приехала в имение, перешедшее к ней после смерти бабушки, прислуга «оскребала на дне старинной бабенькиной шкатулочки остатки чая, сохранившиеся после Арины Петровны», чтобы заварить его для новой хозяйки — никому из дворовых даже не пришло в голову допить его самому. В последней трети XIX века чай перестал считаться только дворянским напитком и вошел в купеческий быт — вообще к тому времени купцы во многом уже смешивались с дворянами: они обедали в одних и тех же ресторациях и останавливались в одних и тех же гостиницах.
В населенн
Люди более предприимчивые и приземленные, чем Пушкин, основательно запасались едой в путь. Самой распространенной дорожной пищей была выпечка — хлеб, ватрушки, пирожки и пироги. Брали с собой ветчину, «горшочки с морожеными щами и пельменями»[23], жареную телятину, гуся, утку, индейку, сдобные калачики, «в которые были запечены яйца цельными совсем с скорлупою»[24] — все это заворачивалось обычно в серую бумагу. В каретах людей зажиточных можно было встретить даже ледник — некое подобие холодильника, ящичек, наполненный льдом, с трубкой для стока талой воды. Были и совсем неожиданные изобретения, к примеру, жареные сливки. «Это кто чай пьет, со сливкам, а добыть в дороге негде, для того возьмут натолкут сахара, выльют на сковородку маленечко сливок, да и на огонь <…> их ножечком и соскребают в бутылку, сколько наготовят. Как понадобится — жареных сливок и всыплют маленечко в стакан — и не распознать!
Если при почтовой станции не было комнат для проезжающих, обычно можно было заночевать в общем помещении, на сене или на лавке. Впрочем, и тут все зависело от людей: в знаменитой повести А. С. Пушкина станционный смотритель уступил мнимому больному Минскому собственную постель.
Вообще, если сейчас никто на длительный срок номер в отеле не снимает, то в XIX веке подолгу останавливаться в гостинице считалось нормальным.
На деле «постояльцами из простонародья» регулярно приходилось становиться всем — иногда у обедневших дворян не хватало денег на что-то получше, но чаще в глубинке просто не оказывалось гостиниц для «чистой» публики. Поскольку вариантов особо не было, приходилось с этим мириться.
Единственными городами, где имелись гостиницы высшего класса, были Петербург и Москва: «Известнейшие гостиницы находятся на Тверской, в Охотном ряду и на Кузнецком мосту, как-то: Дрезден, Европа, Лондон, Лейпциг, Шевалдышева, Лейба, Шевалье, Будье — бывшая Яра и Печкина. Есть номера от 2 до 50 руб. в день. Гостиницы Будье и Шевалье посещаются исключительно людьми высшего тона, здесь обыкновенно обедают московские львы, столичные франты и русские парижане; в этих гостиницах, в особенности у Шевалье, вы не услышите ни одного русского слова; карты обеда, ужина и вин предлагаются только на одном французском языке. <…> Здесь вы не допроситесь ни кислых щей, ни черного хлеба, а когда подают водку, которую так любят употреблять в Москве перед обедом для аппетита и сварения желудка, то рюмочки ставят величиною с наперсток. Цены на все вещи сравнительно с прочими гостиницами предорогие; но за все это вы обедаете в роскошно убранных комнатах, на богатом сервизе, в лучшем обществе, слышите и видите, как русские корчат иностранцев, кушаете вкусные блюда»