Kitobdan iqtiboslar Император Святой Русиmuallif Константин Ерусалимский
Одно из крупнейших достижений политической антропологии XX в. и таких ее фундаментальных книг, как «Короли-чудотворцы» Марка Блока, «Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II» Фернана Броделя, «Два тела короля» Эрнста Канторовича, «Царь и народ» Майкла Чернявского, «История безумия в классическую эпоху» Мишеля Фуко, заключается в том, что авторы на исторических дистанциях большой длительности рассмотрели мыслительные конструкты, возникшие из коллективного заблуждения, самообмана и в какой-то мере самовнушения
1 kishiga yoqdi
Два значения (тираноборческое и институциональное) в этом сочинении короля и его советников были соединены в неразрывное целое. Иван Грозный иронизировал уже в сентябре на переговорах с посредником и представителем Святого престола Антонио Поссевино в ответ на прямые упреки со стороны Стефана Батория в тирании, сходной с библейской египетской, что фараоны были свободными правителями и «дань» — которой требовал король с Москвы в качестве контрибуции — никому не платили: «…фараон египецкой никому дани не давывал» [1342].
Апофеозом в противостоянии московской политической доктрины с республиканизмом стала переписка Ивана IV со Стефаном Баторием в июне–сентябре 1581
Османский образец для имперского строительства был метафорой, которая, как губка, вобрала все самое передовое, что было достигнуто в политике. Власть султана служила московитам идеалом, она внушала мысль, что возможны светские реформы, справедливость, война и т. д. и это разделение конфессиональной «веры» и светской «правды» не нанесет ущерба ни духовной, ни мирской жизни [1111]. Иван Пересветов убежден, что перенос греческой мудрости произошел материально, в обличье артефактов. После взятия столицы Византии османами развернулся диалог между Магмет-салтаном и патриархом Анастасием о греческих книгах. Мудрость и святость должна послужить вере, и османский султан это понимает, стремясь присвоить себе вместе с военным могуществом Византии ее книги. Патриарх убеждает правителя сохранить веру христианам
Третий Рим» никак не проявил себя в правление Василия III вне текстов Филофея и не отразился на государственном культе в правление Ивана IV. Ни в одном из десятков его российских и сотен дипломатических посланий миф Третьего Рима не использован [1102]. Возможно, Иван Грозный вообще не придавал значения учению о Третьем Риме или считал его чем-то самоочевидным. Тексты, восходящие или возводимые к эпохе Ивана Грозного и содержащие идеи Третьего Рима, — это либо списки самих же посланий старца Филофея, либо сочинения, близкие к церковным кругам: «Великие Минеи Четьи», «Казанская история», «Повесть о белом клобуке». «Третий Рим» из учительного апокалиптического видения, предназначенного для устрашения Василия III и сторонников его династического правления, превратился в маргинальное и слабо артикулированное церковное учение.
Использование
Учение о последнем Риме точнее было бы считать конвенциональной идеологической и богословской конструкцией, доносящей до адресата в аллегорической форме ответ на тревожащий его вопрос. Третий Рим — миф ученых книжников, который благодаря своей простейшей логике позволял соединить учение о создании, развитии и конце мира с насущной современностью. Тексты Филофея настолько аллегоричны, что даже непонятно, кому и почему они адресованы. Послание Филофея Василию III (Ивану IV) не является литературным текстом, его невозможно осмыслить как литературное произведение, в котором явлены его замысел, адресат и читательская аудитория, присутствует стилистическая авторская работа и прочие маркеры художественности. Это текст, в котором старательно обойден мотив его создания. Поэтому более столетия длящийся научный разбор посланий не принесет нам ответов на вопрос о цели их создания, а дискуссию по частностям невозможно свести к единому знаменателю, иначе как приняв ряд положений как часть привнесенного исходного знания. Таким исходным знанием, интерпретацией апокалиптического мифа будет мой свод особенностей послания Филофея, которые не противоречат интенции, но нигде прямо ее не называют, ни эксплицитно, ни имплицитно. Почему? Именно потому, что ее нельзя было называть. Было бы грубым нарушением этикета, если бы в послании прозвучал хоть малейший намек на неизбежность развода в великокняжеской семье
Идея Третьего Рима зазвучала в обстановке масштабных работ по конструированию царского культа в Русском государстве. Около 1519–1521 гг., на мой взгляд, возникла первоначальная версия «Сказания о князьях владимирских». Предположительно, сказания о трансляции имперской власти в Москву предназначались для какой-то церемонии, которой Василий III планировал закрепить свое право на трон. Это право имело смысл закрепить как династическое, и для полного оформления обряда не хватало наследника престола. К началу 1520‑х гг. был составлен Русский Хронограф. Велась работа над грандиозным летописным сводом, доказывающим первенство Великого княжества Владимирского и Московского над всеми русскими землями
3) Важный календарный рубеж в дискуссиях о Третьем Риме — исполнение Седьмой тысячи от Сотворения мира. 7000 г., 1491–1492 г. от Р. Х., вызвал апокалиптические ожидания, страх близкого конца света и Второго Пришествия. Продолжение Пасхалии («Извещение о Пасхалии», 1492) в период правления митрополита Зосимы было равносильно перелому в религиозной психологии. До 7000 г. многим казалось, что составлять календарь переходных церковных праздников, основанный на датировке Пасхи, на последующие годы не требуется, потому что последующих лет не будет. Время закончится. Митрополит Зосима в Пасхалии назвал Москву Вторым Константинополем. Впрочем, оптимистическое звучание византийского наследства не отменяет тревоги перед самим фактом жизни в Восьмую тысячу, когда Второе Пришествие должно произойти в любой момент. И, кроме того, Зосима не сформулировал идею Третьего Рима, остановившись на Втором Константинополе, а, как показал И. А. Тихонюк, Великое княжество Ивана III в большинстве списков Пасхалии названо не Новым Римом, а Новым Иерусалимом [1052]. Автоматический перевод его идеи в Третий Рим невозможен. Наоборот, не все эсхатологические тексты позволяют что-то понять в наследии Филофея Псковского. Например, напрашивается привести в параллель к посланиям Филофея главы 2 и 7 пророчеств Даниила и их истолкования в комментариях Ипполита Римского около II в. н. э., и тем не менее пророк Даниил ни прямо, ни опосредованно Филофеем, по всей видимости, не цитируется.
4) На рубеже XV–XVI вв. в Москве велись масштабные работы над составлением Русского Хронографа, а в Новгороде составлялась первая сводная Библия. В результате возникло два величественных памятника — Геннадиевская Библия 1499 г. и Русский Хронограф, так называемый Хронограф 1512 года. Можно было бы ожидать, что в этих памятниках отразится учение о Третьем Риме. По большому счету, все метафоры и общая схема для этой идеи были готовы. Учение о translatio imperii, то есть переносе имперской власти из Рима в Константинополь
Крушение империи и почин царства Антихриста в истолковании князя А. М. Курбского приходятся на правление одного царя. Иван Грозный превращается из правителя, утвержденного в царском чине добрыми советниками и всей республикой (о венчании на царство Курбский не говорит ни слова и считает его дорогой к царству только с согласия Царьграда), в подобие Антихриста, и это сравнение требует от падшего царя решительного покаяния и исправления, в противном случае означая уже свершившийся неминуемый апокалипсис. О том, что
Поскольку хронографические империи могли мыслиться как продолжение и подражание израильско-иудейской истории, а череда пророческих империй задавала терминальную логику истории, — включение русских земель и Русского государства, а затем и Русского царства в пророческую необратимость влекло за собой пристальное внимание к объявлениям Антихриста. Наступить они могли повсюду, а сам Антихрист ожидался прежде всего у трона, где и положено было ему обнаружиться, узурпируя наследие последней Римской империи в ее последнем, московском облачении