ta muallif kitobidan iqtiboslar Колесо Времени. Книга 12. Грядущая буря
«Я сражаюсь, потому что в прошлый раз потерпел поражение. Я сражаюсь, потому что хочу исправить все то, что раньше делал неправильно».
«На этот раз я хочу все сделать верно».
2 kishiga yoqdi
«Почему? — с удивлением подумал Ранд. — Потому что каждый раз, как мы живем, мы вновь любим».
1 kishiga yoqdi
Он спас мне жизнь, — заявила марат’дамани. — Дорого заплатив за мое спасение, подвергая себя опасности, когда больше никто и не думал идти мне на выручку. — Ее глаза горели гневом. — Да, он любит выпить и играет слишком много. Но не говори так, будто ты знаешь его, потому что это не так. У него золотое сердце, а все прочее — шелуха, наносное. Если ты его обидела...
1 kishiga yoqdi
— Без понятия, Мэт, — ответил Талманес, посасывая трубку, над которой вился сизый дымок.
— Тогда она возьмет брошенные ею кости и протрет их гладкие, без единого очка, грани, — промолвил Мэт. — После чего с совершенно невозмутимым видом заявит: «Извини, тут грязное пятнышко налипло. Теперь-то видно, что на самом деле выпало две двойки!» И сама в это поверит. Вот же проклятье, но она и впрямь в это поверит!
— Невероятно, — отозвался Талманес.
— Только на этом все не кончится!
— Так я и думал, Мэт.
— Она сгребет к себе все твои монеты, — продолжал Мэт, размахивая рукой, а второй придерживая лежащий поперек седла ашандарей. — А потом все женщины, что есть в комнате, станут подходить к ней и поздравлять с тем, что она выбросила пару двоек! И чем сильнее ты будешь возмущаться, тем больше этих проклятых женщин примется спорить с тобой. И минуты не пройдет, как тебя задавят числом, и каждая особа женского пола станет объяснять и уверять тебя, что на каждом кубике со всей очевидностью выпало по двойке и что тебе пора перестать вести себя как ребенок. И каждая — каждая! — из этих треклятых женщин видит те самые двойки! Даже распоследняя грымза, которая с самого рождения ненавидит игравшую с тобой женщину за то, что бабка той стащила у ее бабули рецепт медового кекса, когда обе еще в девках ходили, — даже эта старая карга будет настроена против тебя.
— Действительно, мерзкие создания, — промолвил Талманес ровным и бесстрастным голосом. Талманес вообще редко улыбался.
— А когда все угомонятся, — подытожил Мэт, обращаясь больше к самому себе, — ты останешься без гроша в кармане, с бесконечным списком того, что должен сделать, и куда нужно сбегать, и какую при том одежку надеть, да еще и с жуткой головной болью в придачу. И вот сидишь ты и таращишься на стол, а сам все больше начинаешь сомневаться: может, и в самом деле на костях выпали двойки? А иначе как оставшийся рассудок сохранить? Вот что такое с женщиной спорить, говорю тебе!
— Доказать что-либо женщине — дело невозможное, — продолжал разглагольствовать Мэт, глядя вперед. — Это все равно что... Ну, короче, спорить с женщиной — все равно что с приятелями в кости играть. Только вот проклятье, женщине дела нет до правил игры. Мужчина тебя если и надует, так станет делать все честь по чести. Пустит в ход утяжеленные свинцом кости, чтоб ты подумал, будто проиграл случайно. А коли ты не так сметлив и не сумеешь его за руку схватить, так он, пожалуй, и заслуживает тех деньжат, что из тебя вытрясет. Так-то. А вот женщина сядет с тобой в ту же самую игру поиграть, да и станет мило улыбаться и вести себя так, будто и впрямь играть намерена. Но настанет ее черед бросать, так она вытащит пару собственных костей, а у них все шесть сторон — пустые. Гладкие, без всяких очков. Бросит их, глянет, что выпало, а потом посмотрит на тебя и скажет: «Очевидно, выиграла я». Тогда-то ты почешешь в затылке, посмотришь на кости. Потом глянешь на нее, затем снова на кости и скажешь: «Но тут на гранях точек нет». А она удивится: «Как это? Вон на обоих кубиках выпало по единице». — «Как раз столько тебе и нужно для выигрыша», — брякнешь ты. «Вот так удача!» — заявит она, сгребая твои монеты. А ты сидишь и голову ломаешь, силясь понять, что ж такое произошло. И наконец тебя осенит. Две единицы-то — вовсе не выигрышный бросок! Ты-то ведь в свой ход выбросил шесть! А значит, ей нужны были две двойки! Спохватившись, начнешь ей сбивчиво втолковывать то, до чего додумался. И знаешь, что она тогда сделает?
— Женщины — все равно что упрямые мулы, — заявил Мэт, ехавший верхом на Типуне по пыльной и почти что заброшенной дороге. Потом, нахмурившись, он поправил себя: — Хотя постой. Нет, не так. Козы. Женщины навроде коз. Но вот проклятье: все, как одна, мнят себя лошадьми, причем такими, что хоть сейчас выставляй на скачки и делай на них призовые ставки. Понимаешь, Талманес?
— Милорд? — спросил Флинн, шагнув ближе.
— Люди в лагере, — ответил Ранд. — Они делают, что им велено, каждый день исполняют приказы. Порой суровые приказы. Но все равно они куда свободнее, чем я.
— Чем вы, милорд? — сказал Флинн, потирая обветренную щеку узловатым пальцем. — Вы — самый могущественный человек из ныне живущих! Вы — та’верен. Подумать только, даже Узор подчиняется вашей воле!
Ранд покачал головой:
— Все не так, Флинн. Все эти люди... любой из них может сесть на лошадь и ускакать отсюда. Сбежать, если им вздумается. Оставить битву другим.
— В жизни я знавал нескольких салдэйцев, милорд, — заметил Флинн. — Прошу прощения, но сомневаюсь, чтобы кто-то из них так поступил.
— Но они могли бы, — сказал Ранд. — У них есть такая возможность. Каковы бы ни были законы и клятвы, они свободны. А я... Мне кажется, что я могу поступать, как мне хочется, но связан я так крепко, что путы врезаются в мою плоть. Моя власть и влияние бессильны перед судьбой. Моя свобода — всего лишь иллюзия, Флинн. И поэтому я завидую им. Иногда.
Флинн заложил руки за спину, явно не зная, что ответить.
«Мы все делаем то, что должны, — всплыл в памяти Ранда голос Морейн. — Как велит Узор. У некоторых свободы меньше, чем у других. И нет разницы, сами мы выбираем или оказываемся избраны. Что должно быть, то обязательно случится».
Женщины — все равно что упрямые мулы, — заявил Мэт, ехавший верхом на Типуне по пыльной и почти что заброшенной дороге. Потом, нахмурившись, он поправил себя: — Хотя постой. Нет, не так. Козы. Женщины навроде коз. Но вот проклятье: все, как одна, мнят себя лошадьми, причем такими, что хоть сейчас выставляй на скачки и делай на них призовые ставки.
Судя по всему, мокроземцев нередко озадачивали айильские принципы наказания, но они мало что понимали в чести. Честь была не в том, чтобы быть наказанным, а чтобы принять наказание, и перенести наказание означало восстановить честь. В этом была суть тох — в добровольном принижении себя, дабы восстановить утерянное. Ей было странно, что мокроземцы не понимают этого; в самом деле странно, что они не следуют джи’и’тох инстинктивно. Что есть жизнь без чести?