Kitobdan iqtiboslar Владимир Шаров: По ту сторону истории
советское — это не то, что осталось позади, о чем мы можем ностальгически вспоминать и писать мемуарную прозу, советское — осталось в глубине нас самих, оно продолжает жить и мучить нас, хотя в этом ужасно тяжело признаваться.
2 kishiga yoqdi
логика событий иная — и все будет как при Александре III: будет попытка построить новую-старую недоимперию как повторение всего дурного, что уже было в России
1 kishiga yoqdi
Как замечает Шаров в эссе «Искушение революцией», когда исполнится федоровское учение, «свершится главное — вся земля станет уделом русского царя и тем в мгновение ока обернется единой, неделимой Святой землей. Землей, какой она была до грехопадения и изгнания Адама из Рая»
хронополитика. Здесь иудео-христианская магистраль дополняется у Шарова учением Николая Федорова,
В «Бесах» Достоевского Шигалев, теоретик революции, объявляет: я начинаю с бесконечной свободы и прихожу к бесконечному деспотизму. Герои Шарова, такие как Жестовский и Сметонин, открыли обратную формулу: они начинают с безграничного деспотизма и приходят к вечной благодати.
Без такого воображаемого оригинала читатель не сможет уловить смысл искажения и его ценность.
брамленные повествования, по мнению Барта, не укрепляют доверие; они подтверждают повествовательную недостаточность, признавая невозможность уловить более высокую — здесь почти мистическую — истину. Но, признавая эту невозможность, они косвенно утверждают существование такой истины, хотя бы и недоступной.
Эти многочисленные ступени между нами и оригинальными рассказами — ступени, признаваемые во многих случаях явно, пусть даже мимоходом, самим текстом — предполагают осознание древними во многих культурах того, что в древнееврейской традиции подразумевается под каббалистическим понятием Оригинала Книги: оригинал мы можем лишь реконструировать — из какой бы то ни было «авторитетной» копии, даже из авторской рукописи [565].
Вместо этого «рассказчик так или иначе выдвигает себя на первый план. …Центр тяжести от сюжета (который сокращается здесь до минимума) переносится на приемы сказа» [559]. Такие приемы, по Эйхенбауму, трансформируют истинную тему гоголевской истории: она посвящена не столько разворачивающимся на страницах «Шинели» событиям, сколько самому процессу рассказывания [560
Следуя этому «весьма странному литературоведению», Кучмий полагает, что реальные люди — «не более чем фантомы и миражи, блуждающие по пустынным пространствам» (Р 24). Литературные же персонажи — другие; Кучмий утверждает, что писатели «производили на свет Божий истинных и правильных в своей законченности людей… рождали высших существ, чья жизнь длилась целые поколения, иногда даже тысячелетия, и никогда не прекращалась вовсе» (Р 27). «Любим же мы, — заявляет Кучмий, — знаем, помним, равняемся, подражаем только литературным персонажам. Татьяне Лариной, например, или Павке Корчагину, и время помним — как их время» (Р 27) [552]. Из предполагаемой инверсии вымысла и реальности следует концепция материального мира, который не содержит ничего, кроме теней ноуменального существования, теней литературного вымысла. Хотя идея Кучмия и представлена как «вычурная смесь литературоведения, социологии и бреда» (Р 24), метафизический разрыв между материальным существованием и реальностью текстов диктует логику всех остальных частей романа и — шире — влияет на поэтику правды Шарова.