Следуя этому «весьма странному литературоведению», Кучмий полагает, что реальные люди — «не более чем фантомы и миражи, блуждающие по пустынным пространствам» (Р 24). Литературные же персонажи — другие; Кучмий утверждает, что писатели «производили на свет Божий истинных и правильных в своей законченности людей… рождали высших существ, чья жизнь длилась целые поколения, иногда даже тысячелетия, и никогда не прекращалась вовсе» (Р 27). «Любим же мы, — заявляет Кучмий, — знаем, помним, равняемся, подражаем только литературным персонажам. Татьяне Лариной, например, или Павке Корчагину, и время помним — как их время» (Р 27) [552]. Из предполагаемой инверсии вымысла и реальности следует концепция материального мира, который не содержит ничего, кроме теней ноуменального существования, теней литературного вымысла. Хотя идея Кучмия и представлена как «вычурная смесь литературоведения, социологии и бреда» (Р 24), метафизический разрыв между материальным существованием и реальностью текстов диктует логику всех остальных частей романа и — шире — влияет на поэтику правды Шарова.
Kirish yoki roʻyxatdan oʻtish sharh qoldirish uchun