Это другая история. Я считаю, что Бразилия, то есть власть и правящие классы, всегда вели себя с индигенным населением недостойно. Я сделал свой выбор и начал изучать индейцев
Луи Дюмон, Мишель Фуко, Бруно Латур и Мэрилин Стратерн. Труды Фуко, на мой взгляд, куда лучше представляют подлинную антропологию сложных обществ, чем, например, работа Реймонда Ферта о родстве в Лондоне.
Структуру можно назвать материальной метафорой, наглядным примером этого процесса субъективации объекта. Шаман в каком-то смысле поступает так: он ваяет субъект из камней, палок и животных, он понятийно ваяет человеческий облик.
Тот идеал интерсубъективности, который я считаю основой шаманизма как индигенной эпистемологии, в нашей цивилизации привязан к тому, что Леви-Стросс называл природным парком или экологическим заповедником внутри одомашненного мышления, — искусству. Дикое мышление было официально сослано в область искусства; за его пределами оно вело бы подпольное или «альтернативное» существование. При всей ценности художественных экспериментов они не имеют ничего общего с экспериментами научными:
Именно. «Давайте будем объективны». Объективны? Нет! Давайте будем субъективны, сказал бы шаман, иначе мы ничего не поймем. Там эпистемологическим грехом будет отсутствие субъектности. Что ж, у каждого идеала, у каждой модели есть свои плюсы и минусы. Субъективация дает и отнимает. Это базовый культурный выбор.
Все, кто читал Канта, знают, что объект познания создается актом познания. И всё равно наш идеал Науки руководствуется объективностью: нужно уметь указать субъективную составляющую, попадающую в поле зрения объекта, и не путать ее с самим объектом. Для нас познавать означать десубъективировать, насколько это возможно.
Но, на мой взгляд, вместе с этим теряется собственное и реальное измерение антропологического объекта: коллективная реальность, то есть реальность связей, стремящаяся к межконтекстной стабильности формы.
