Kitobdan iqtiboslar Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературыmuallif Олег Воскобойников
Дружеские «сети» выстраивались перепиской и заменяли монахам в монастырском затворе обычные в миру связи. Эти сети, помимо обычной функции коммуникации между индивидами и общинами, иногда перерастали и в очаги культуры и словесности, в то, что Брайан Сток удачно назвал textual comunities, группы, объединенные общими текстами [684]. Из этих текстов складывался и общий стиль мышления. Идеалы дружбы искали не только в Библии, но и в «Нравственных письмах к Луцилию» Сенеки и в особенности у Цицерона. Постоянно цитировали его определения: «Дружба не что иное, как согласие во всех делах божеских и человеческих в сочетании с благожелательностью и привязанностью», «настоящая дружба вечна» [685].
1 kishiga yoqdi
Вместе с тем эти пять веков достаточно продолжительны, чтобы картина вышла динамичной и читатель увидел перед собой живую историю, услышал гул меняющегося языка, почувствовал течение дискурсивной, то есть струящейся мысли.
1 kishiga yoqdi
Любая историческая эпоха глядится в предыдущие словно в помутневшее от времени зеркало, рихтует и подкрашивает самое себя, сообразуясь с тем, что именно хочет в этом зеркале узреть.
1 kishiga yoqdi
явление, признак присутствия именно исторической мысли, интерпретации прошлого, настоящего и, следовательно, будущего [227]. Самим фактом своего существования она говорит об историческом самосознании народа, казалось бы, «проигравшего» уже тогда, когда его историография только родилась. Павел должен был написать для Карла Великого, помышлявшего об империи, «Историю Рима», Historia Romana, но чем дело кончилось — неизвестно. В результате интеллектуал-заложник создал историю своего народа, осмыслив ее как преодоление всякой «римскости», представив лангобардов как законных наследников италийского, не только римского или латинского, прошлого
1 kishiga yoqdi
периодически обращалась к подданным, а подданные — к власти. Ангильберт дает задание собственному стихотворению: «Листик мой, в путь, пробеги по палатам священным Давида» [140]. На языке наших дней это примерно то же, что написать эсэмэску сотруднику администрации президента. Одни и те же поэты — прежде всего, конечно, Теодульф и Алкуин — возрождали едва ли не все поэтические жанры древности, писали басни, прения, устраивали шутливые перебранки в стихах, одним словом, превращали литературу в серьезную игру, в соревнование. Они же выступали с панегириками королю и его семье, писали прозой послания от имени государя по важнейшим вопросам политики, церкви, богослужения, богословия
1 kishiga yoqdi
специфическим языком, на котором изъяснялись и переписывались друзья, например Валафрид Страбон с Готшальком и Ноткер с Хартманом. Знание и понимание этого языка, возможно, позволяли образованным клирикам и мирянам почувствовать себя такой общностью, которую социолог Карл Мангейм в 1920‑х годах — совсем по другому поводу — назвал «сообществом мысли», Denkkollektiv [138]. Поэзия помогала в какой-то степени отгородиться от мира, не отказываясь ни от его благ, ни от своего влияния в нем
1 kishiga yoqdi
Форма молитвы, мелодия песнопения, богослужебная практика, количество цитат из Библии в проповеди, высота свода над головой верующих — все это одновременно «содержание» и «форма», суть и рама, действие и стиль этого действия
Образованный европеец XII–XIII веков, способный с толком наслаждаться тонкостями латыни, безусловно, открывал для себя человека в совершенно новых для Запада измерениях. «Глядясь» в литературные произведения как в зеркало собственной души и собственного тела, он учился анализировать поведение ближнего, но в не меньшей степени он учился
В-третьих, «стиль мышления» и вообще мир идей формируется не только мыслителем, интеллектуалом, но и художником. Художник же — скульптор, мозаичист, ювелир, миниатюрист, архитектор — может быть интеллектуалом, но вовсе не обязан. Потому что искусство в Средние века, как опять же во все времена, — не только работа дискурсивной мысли, выражающейся, например, в заказе или указании. Оно также ремесло, техника, работа руки, но не механическая, а творческая.
Рассуждая о связи между ремеслом и мыслью, историки искусства иногда говорят о «мыслящей руке», потому что рисунок, даже очень быстрый, передает мысль зачастую куда более непосредственно, чем речь или текст [10]. Но такое одушевление больших процессов методологически опасно: метафоры не невинны и легко овладевают нашими мыслями и делами. Стиль в искусстве — форма смысла, но не только форма мысли. Его можно считать результатом такого образа действий, при котором одновременно проявляются и неосознанные побуждения, свойственные творческой индивидуальности, и факторы, относящиеся как к бессознательному, так и к созидательному сознанию.
Это соревнование — вопрос не праздный как для понимания творчества Бонкомпаньо, так и для верного представления о предгуманистической культуре Италии XIII столетия