Концепция насилия и сакрального Батая служит ответом именно на этот вопрос: «Что мне делать с самим собой, когда я так хрупок, а все вокруг рушится?» Ответ таков: принести себя в жертву себе же, приносить жертвы совместно с другими, стать единым с мировым целым — или же столкнуться с невозможностью этого. «Мы не можем быть всем, — замечает философ во «Внутреннем опыте» (1941), — в этом мире у нас вообще только две достоверности: эта и достоверность смерти»8, — но стоит заглянуть в любой из его текстов, как станет ясно, что если его что-то и занимает, то именно опыт мерцания, рассеяния и разрушения субъектности, желание бытия всем. Для постижения такого опыта десубъективации тело, душа и само существо человека должны подвергнуться насилию, быть разорванными некой внутренней/внешней силой, после чего индивид исчезает, и над ним смыкается ровная гладь отсутствия. Именно это, как заявляет Батай, испытывал жестокий и суеверный архаический человек, о котором он читал в книжках, — и предлагает вернуться к его опыту и в его мир — яростный мир сакрального: «Отрицая весь этот шлак, я стремлюсь в нескольких словах изобразить единственный выход, открытый существованию в условиях близкого присутствия насилия. Необходимо взглянуть в лицо насилию, отринув всякое упование», — говорит философ в одной из своих «проповедей» конца 1930-х
Святая негативность. Насилие и сакральное в философии Жоржа Батая
·
Алексей Зыгмонт
