Хлопнула дверь между вагонами, и кто-то остановился прямо за мной.
Я оглянулась и решила, что в вагоне, должно быть, натоплено сильнее, чем я предполагала, и я от жары, должно быть, сошла с ума. На меня смотрели серьезные серые глаза, в глубине которых (и как я раньше не замечала?) на самом донышке плясали чертенята.
– Почему ты не спрашиваешь, что я здесь делаю? – ехидно поинтересовался Артур.
Я моргнула. Галлюцинация оказалась слишком разговорчивой.
– А зачем мне помогать тебе выкручиваться из затруднительного положения? Сам затеял эту игру – сам и выкручивайся. – Я снова отвернулась к окну, чувствуя неожиданную обиду. Тогда, в гостинице, он уже знал, что поедет в Москву, но специально не сказал мне об этом, возможно, ожидая, что я как-то выдам свой интерес к нему: попрошу телефон или, на худой конец, разрыдаюсь. Не люблю, когда надо мной ставят такие эксперименты. Никто такое не любит.
– Кажется, я тебя обидел. Извини, пожалуйста.
Артур коснулся моей руки, и через тонкую ткань лонгслива меня огнем обожгло тепло его пальцев.
– Я понял уже, что поступил по-глупому. Думал устроить тебе сюрприз. Знал, на каком поезде ты поедешь – тут не много вариантов, – и представлял, как ты удивишься, когда вдруг увидишь меня здесь. Марин, ну правда, извини! Хочешь, я сейчас вниз головой на руках встану? Я умею!
Нет, сердиться на него было решительно невозможно.
– Прямо здесь? – уточнила я, стараясь говорить строго, но, по-моему, получалось не очень.
– Без проблем!
Артур подул на ладони и приготовился становиться вниз головой, но вдруг межвагонная дверь снова открылась, и в тамбур ввалился плотный лысый мужчина.
– Молодежь-молодежь, – укоризненно произнес он. – Поезд – это вам не игрушки.
Вроде бы ничего смешного, но услышав эти слова, – а может, дело оказалось в голосе, которым они были сказаны, – мы с Артуром переглянулись и расхохотались.
