Kitobdan iqtiboslar Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах. Опыт чтенияmuallif Ирина Паперно
Каждый может писать (и печатать) дневники и записки именно потому, что выступает как носитель исторического сознания, по образцу Герцена — автора «Былого и дум», а значит, и как субъект истории
2 kishiga yoqdi
Она смешивает разговорные идиомы, которые описывают ее собственную ситуацию — старой, больной, одинокой и бедной женщины, — с фрагментами формул официального дискурса о достижениях советской власти, схваченными на слух:
Я бы в отдел охраны всех цилувала-б что оны меня приняли наработу что я не побираюся я-же нищая, больная кому я нужна я это хорошо знаю, детям своим мешать в жизни нехочу у них свои нужди в сем’и.
хочу заработать свою пенсию, хоть сколько нибуть что-бы не побыратся, спасиба Советской власти Великой Партии, и во главе товарищу Брежневу за законы, чтомы работаем инвалиди а не побираемся
Для ее издателей жизнеописание Киселевой — это история о трансформации старых крестьянских ценностей и обычаев в процессе взаимодействия с новыми, советскими. Как часть деревенской культуры — это мир, «где все друг друга знают» [239]. Как часть советского строя — это существование в условиях исторических катастроф, недостатка ресурсов и социального разложения, в котором выживание становится главной проблемой и главной целью
Да ведь террор начался и длится с 1917 года по сей день. Но каждый год у него иная степень массовости, иная направленность
Чуковская путалась в проблемах, которые занимали поколения писателей, философов, психологов: проблемы общности и различия в опыте и памяти. Для нее и ее современников в Советском Союзе это был вопрос с серьезными социальными и этическими последствиями. Отказ Ахматовой и готовность Чуковской принять, что разные люди могли переживать и помнить годы террора по-разному, отмечали фундаментальное различие между ними: различие в понимании того, что является сообществом. Позиция Ахматовой заключала в себе и моральное осуждение тех из современников, кто как бы не заметили террора, и попытку исключить их из числа членов сообщества, голосом которого она считала себя. Не соглашаясь с этим категоричным суждением
За него хлопочут так, как не хлопотали ни за одного человека изо всех восемнадцати миллионов репрессированных! <…> А у него типичный лагерный психоз — это мне знакомо — Лева говорил, что я не хочу его возвращения и нарочно держу в лагере… (3: 207
Чуковская воспринимала случившееся как проявление ненависти к интеллигенции со стороны власти: «И та же, привычная, вечно насаждаемая сверху, как и антисемитизм, садистская ненависть к интеллигенции» (3: 179). Так же думала и Ахматова и, как и Чуковская, осмысляла конфликт в классовых терминах: «Только бы плюнуть в душу интеллигенции. Большего удовольствия у них нет. Слаще водки» (3: 180). Обстоятельства могли быть другими, но чувства (как им казалось, с обеих сторон) были те же
Ахматова поправила Чуковскую: это не о России, а «история общечеловеческая». Это о том, о чем они говорили: «Страх. В крови остается страх. Чаадаев испугался повторения. Осип [Мандельштам] после первой ссылки воспел Сталина. Потом он сам говорил мне: „Это была болезнь“» (2
Чуковская и Ахматова не раз сравнивали «новую эпоху», после Сталина, и тридцатые годы и прежде всего сравнивали свои реакции и переживания.
В 1958 году политическая кампания против Пастернака была для них страшным напоминанием не только о продолжавшейся опасности, но и о прежнем страхе
Михаил Ардов и не утруждает себя доказательствами, он выступает как свидетель того, что это мнение существовало. Но ведь бытовало и другое мнение, чрезвычайно распространенное, — в связях с КГБ многие обвиняли Ардова-старшего. Если мемуарист излагает слухи, касаясь столь щекотливой темы, то почему бы не остановиться прежде всего на слухах, касающихся собственной семьи?
Латынина