Onlayn kitobni bepul oʻqish  Восстание масс

muallif Хосе Ортега-и-Гассет

Глава 1

Скопление масс

Точка невозврата пройдена. Массы овладели всей полнотой социальной власти – и это отныне главный факт европейской общественной жизни, чем бы он ни обернулся. Но масса по самой своей природе не предназначена и не способна управлять ни собственным существованием, ни тем более обществом как целым. А значит, свершившееся оборачивается кризисом – глубочайшим из всех, что выпадали на долю народов и цивилизаций.

История знала этот кризис и прежде; черты его и последствия изучены со всею тщательностью. Имя ему – восстание масс.

Однако, пытаясь осмыслить это грозное явление, важно с самого начала не вкладывать в слова «восстание», «массы» и «социальная власть» смысл исключительно или даже по преимуществу политический. Общественная жизнь не исчерпывается политикой; она – в той же мере и даже в первую очередь – жизнь мысли, нравственного чувства, хозяйственного уклада, веры. Она соткана из всего, что образует наш обиход: из привычек, из одежды, которую мы носим, из того, чем заполняем досуг.

Прежде ни давка, ни столпотворение не были чем-то обыденным. Что же изменилось? Ведь люди не взялись из ниоткуда – пятнадцать лет назад население было тем же, а война могла его разве что сократить. И здесь мы подходим к первому важному выводу. Люди, из которых состоят нынешние толпы, существовали и прежде, но не как толпа. Рассредоточенные по миру поодиночке или малыми группами, они вели жизнь разобщенную, рассеянную, отдельную. Каждый человек или небольшая община занимали свое место – в деревне, поселке, городе, на окраинах. И вот внезапно они сгустились в толпу, и куда бы мы ни взглянули – повсюду наши глаза встречают скопления людей. И не где-нибудь, а именно в лучших местах, какие цивилизация веками возводила и оберегала для избранных. Толпа, доселе незримая, вышла из тени. Прежде ей отводился задник общественной сцены; сегодня она в центре, софиты направлены на нее, все взгляды устремлены к ней. Солистов больше нет. Есть только хор.

Но вглядимся пристальнее в самую явственную примету нашей эпохи – она у всех на виду. Обозначить ее нетрудно; гораздо труднее ее осмыслить. Речь о повсеместной скученности, тесноте, о тотальной нехватке свободного пространства. Города перенаселены, дома забиты жильцами, гостиницы переполнены, в поезда приходится садиться с боем, в кафе не зайти, в парках не протолкнуться, к врачам – очередь, театры продают билеты с рук, пляжи забиты под завязку. То, о чем прежде никто и не думал, стало нашей ежедневной головной болью: найти свободное место.

Вот и все. Нет факта привычнее и вместе с тем поразительнее. Но под ногами у нас – замерзшая река, и мы давно уже не сверяемся с глубиной. А глубина есть. И в одном месте лед истончается, и сквозь трещину пробивается темная, никогда не застывающая вода. Она всегда была там, просто мы не знали, где искать. Что же мы видим такого, что заставляет нас изумляться? Толпу, но не на галерке, не в глубине зала, а в первых рядах, в ложах, у рампы. Она заняла места, которые прежде принадлежали лишь избранным. И тут же вопрос: а что, собственно, случилось? Не затем ли поставлены кресла в театре, чтобы в них сидели? Не затем ли зал, чтобы быть полным? Все так. Но прежде полный зал не означал очереди у входа. Прежде мест хватало на всех, кто приходил вовремя. Теперь зал переполнен, а сотни жаждущих остаются снаружи. Раньше такого не было. Теперь – есть. Что-то действительно изменилось, и это оправдывает, во всяком случае поначалу, наше удивление.

Удивляться – значит начинать понимать. Это дар, роскошь и ремесло человека мыслящего.

Отличительный знак его племени – широко распахнутые глаза: для него все странно, все значительно, все требует объяснения. Футбольному болельщику это чувство неведомо. Его восторг – в повторении, в предсказуемости, в узнавании знакомого сценария. Ему не нужно, чтобы мир удивлял; ему нужно, чтобы мир подтверждал. Мыслитель же бредет по жизни, ведомый удивлением, как слепой – поводырем. Он не различает мелочей, не следит за каждым жестом на авансцене. Но он видит то, что скрыто от зрячих: течение подо льдом, воду, поднявшуюся выше прежней отметки, и лед, который уже не выдержит следующего шага. Недаром древние дали Минерве сову – птицу, чей взор навеки слеп. Она ослеплена не тьмой, а сиянием; глаза ей даны не затем, чтобы различать очертания, а чтобы видеть суть.

Что же такое толпа? Толпа – это множество, нечто зримое и исчислимое. Перенесем это понятие в социологию и, не искажая сути, назовем его массой. Общество всегда было подвижным единством двух составляющих: меньшинств и массы. Но меньшинство – не численное понятие, а качественное: это те, кто отличен от большинства, кто наделен особыми свойствами. Масса же – совокупность людей заурядных. Стало быть, речь не о «пролетариате» и не о каком-либо конкретном классе.

Масса – это человек усредненный, человек как все.

Так количественное («многие») переходит в качественное («заурядные»). И это качество – общее, безличное, ничье; это человек, взятый ровно в той мере, в какой он не отличим от других и воспроизводит расхожий образец.

К чему этот перевод количества в качество? К простейшему выводу: так понятнее, откуда берется масса. Очевидно до банальности, что стихийное разрастание массы предполагает общность помыслов, целей, жизненного уклада. Но не так ли устроено любое сообщество – даже то, что мнит себя избранным меньшинством?

С виду – да. Но есть различие, и оно существенно. Что отличает сообщества, не ставшие массой? Их связывает общая цель, идея, идеал, но сама эта связь исключает множество. Чтобы образовалось меньшинство, какого бы рода оно ни было, необходимо, чтобы каждый сперва отделился от толпы – по своим, глубоко личным причинам. Лишь потом он обнаруживает, что эти причины совпадают с причинами других; единство приходит позже, как вторичное следствие первичной отдельности. И потому такое сообщество есть, в сущности, единство разобщенных.

Иной раз эта раздельность проявляется открыто – как у английских нонконформистов, чей союз держится на одном лишь неприятии. Но та же логика – сойтись немногим, чтобы отмежеваться от многих, – заложена в природу всякого подлинного меньшинства. Как однажды тонко заметил французский поэт Малларме, говоря о взыскательной публике на концерте: избранный круг ценителей тем и ценен, что напоминает – толпа многолюдна, но ее здесь нет.

Чтобы определить массу как психологический феномен, не нужна толпа. Достаточно одного человека, чтобы понять: принадлежит он к массе или нет. Решающий признак здесь – самоощущение.

Человек массы не ценит себя, буквально ни в грош не ставит, но при этом чувствует себя «как все».

И это не мимолетное ощущение: он живет так – и вполне счастлив, ничуть не тяготясь своей неотличимостью от других. Для сравнения представим человека скромного, который, пытаясь оценить себя объективно, осознаёт отсутствие у себя выдающихся талантов. Такой человек может счесть себя заурядным или посредственным, но он никогда не сочтет себя «массой».

Когда произносят слова «избранное меньшинство», злопыхатели тотчас же норовят извратить их смысл, делая вид, будто им невдомек, что избранный человек – это не капризный субъект, мнящий себя лучше остальных, а тот, кто требует от себя больше, нежели прочие, даже если он и не в состоянии лично соответствовать этим высоким требованиям. Ибо нет сомнения, что самое радикальное разделение человечества из всех возможных – это деление на два типа существ: на тех, кто предъявляет к себе высокие требования, взваливая на себя трудности и обязанности, и на тех, кто не требует от себя ничего особенного и для кого жить – значит быть каждое мгновение тем, кто ты уже есть, не прилагая никаких усилий к самосовершенствованию; это те, кто подобен буйкам, плывущим по воле волн. Мне вспоминается в этой связи, что ортодоксальный буддизм распадается на две разные религии: одну – суровую и трудную, другую – легкую и поверхностную. На Махаяну, «великую колесницу», или «великий путь», и Хинаяну, «малую колесницу», или «малый путь». Вопрос только в одном: какую колесницу мы выбираем – ту, что требует от нас напряжения всех сил, или ту, на которой можно ехать, ничем не жертвуя?

Разделение общества на массу и избранное меньшинство – это, следовательно, деление не на социальные классы, а на типы людей, и оно отнюдь не совпадает с иерархическим расслоением на «высшие» и «низшие» слои.

Разумеется, очевидно, что в этих «высших» классах (когда и поскольку они в самом деле высшие) гораздо больше вероятность встретить людей, севших на «великую колесницу», тогда как «низшие» классы обыкновенно состоят из людей более скромного внутреннего масштаба. Но, строго говоря, внутри обоих этих социальных классов можно обнаружить и массу, и подлинное меньшинство. Как мы увидим в дальнейшем, отличительная черта нашей эпохи – повсеместное засилье массы и пошлости даже в группах, традиционно считавшихся избранными. Так, в интеллектуальной жизни, которая по самой своей природе немыслима без компетентности, можно наблюдать постепенное торжество псевдоинтеллектуала – невежды, ни к какой оценке не способного и по складу ума своего попросту никчемного. То же самое происходит и в сохранившихся кругах «знати» – как мужской, так и женской. С другой стороны, в наши дни нередко можно встретить и среди рабочих тех, кто прежде служил наилучшим примером того, что мы называем «массой», людей, исполненных благородной дисциплины ума.

В обществе существует множество самых разнообразных видов деятельности, занятий и функций, которые по самой своей сути требуют особой подготовки, а потому не всякому по плечу. Например, одних влечет искусство, других – власть и политические решения. В былые времена эти особые занятия были уделом меньшинства – людей знающих или, по крайней мере, притязающих на знание. Масса же и не помышляла вмешиваться в них: она понимала, что для этого ей пришлось бы сперва обрести необходимые качества и тем самым перестать быть массой. Она признавала свое место в естественной и подвижной общественной системе.

Вернемся теперь к фактам, обозначенным в начале, – теперь они ясно предстанут перед нами как предвестники переменившегося отношения массы. Все они свидетельствуют об одном:

масса решила выйти на авансцену общественной жизни, занять места, пользоваться благами и вкушать удовольствия, которые прежде были уделом избранных.

Очевидно, например, что места эти никогда не предназначались для множества – там слишком тесно, а толпа беспрестанно их переполняет; тем самым перед нашими глазами со всей наглядностью являет себя новый феномен: масса, не переставая быть массой, теснит меньшинства.

Никто, полагаю, не станет сетовать на то, что сегодня блага жизни доступны большему числу людей, чем прежде, – ведь теперь у них есть и желание, и возможности. Беда в том, что это решение масс – присвоить себе функции, присущие меньшинствам, – не ограничивается областью досуга, но является отличительной чертой нашего времени. Предвосхищая дальнейшее, скажу: политические нововведения последних лет знаменуют собой не что иное, как политическое господство масс. Классическая демократия жила либерализмом и глубоким уважением к закону. Служа этим принципам, индивид связывал себя обязательством соблюдать суровую дисциплину в отношении самого себя. Под защитой либеральных принципов и правового порядка меньшинства могли существовать и действовать. Демократия и закон, то есть жизнь сообща на основе закона, были понятиями нераздельными. Сегодня же мы наблюдаем торжество гипердемократии: масса действует напрямую, в обход закона, проталкивая свои устремления и желания силой. Было бы ошибкой полагать, будто масса устала от политики и передоверила ее профессионалам. Все обстоит ровно наоборот. Раньше было именно так; раньше это и называлось демократией. Масса тогда исходила из того, что меньшинства, при всех их изъянах и слабостях, все же смыслят в общественных делах чуть больше, чем она сама. Теперь же, напротив, масса уверена в своем праве навязывать и возводить в закон истины, почерпнутые за столиком кафе. Сомневаюсь, знала ли история иные эпохи, когда толпа правила напрямую, без посредников, кроме нашей. Потому я и говорю о гипердемократии.

То же самое происходит и в других областях, особенно в интеллектуальной. Возможно, я ошибаюсь, но сегодняшний писатель, берясь за перо, чтобы изложить тему, которую он глубоко изучил, должен помнить: средний читатель, никогда этой темой не интересовавшийся, если и берется за чтение, то не затем, чтобы узнать что-то от автора, а затем, чтобы вынести ему приговор всякий раз, когда тот расходится с расхожими представлениями, которые этот читатель носит в голове. Если бы индивиды, образующие массу, просто мнили себя знатоками, это было бы лишь частной ошибкой, но не социальным переворотом.

Характерная черта нашей эпохи в том, что заурядный ум, сознавая свою заурядность, дерзко отстаивает права заурядности и навязывает их повсеместно.

Как говорят в Соединенных Штатах: «Быть не таким, как все, – неприлично». Масса подавляет все, что отличается от нее, все, что превосходит ее, – все индивидуальное, квалифицированное, избранное. Всякий, кто не похож на всех, кто мыслит не как все, рискует быть уничтоженным. И ясно, разумеется, что это «все» – вовсе не «все». «Все» обычно означало сложное единство массы избранных меньшинств. Сегодня же «все» – это только масса. Таков грозный факт нашей эпохи, описанный здесь без прикрас.

Глава 2

Выход истории на новый уровень

Таков, следовательно, грозный факт нашего времени, описанный здесь без малейшей попытки приукрасить его суровые черты. Более того, он совершенно нов в истории нашей современной цивилизации. За все время ее развития ничего подобного не происходило. Если мы пожелаем отыскать нечто похожее, нам придется выйти за рамки новой истории и погрузиться в мир, в жизненную среду, совершенно отличную от нашей; нам придется проникнуть в древний мир и достичь часа его упадка. История Рима – это также история восстания Империи масс, которые поглощают и устраняют правящие меньшинства, сами вставая на их место. Тогда тоже возникает феномен скопления, «перенаселенности». Вот почему, как очень верно заметил Шпенглер, тогда, как и в наши дни, понадобилось возводить громадные сооружения.

Эпоха масс – это эпоха колоссального размаха[1].

Итак, мы живем под грубой властью масс. Именно так; я уже дважды назвал эту власть «грубой» и тем самым отдал дань божеству пошлости. Теперь, оплатив вход, я со спокойной душой займусь своей темой и погляжу на спектакль из партера. Или, быть может, кто-то полагал, что я удовольствуюсь этим описанием – возможно, точным, но сугубо внешним, лишь теми чертами, в каких это чудовищное явление предстает нам с точки зрения прошлого?

Остановись я на этом и оборви свой очерк без дальнейших пояснений, читатель – и вполне справедливо – уверился бы, что это невиданное восстание масс из исторического подполья не вызвало у меня ничего, кроме нескольких раздраженных, презрительных фраз, изрядной доли ненависти и не меньшей – отвращения. Тем более что я, как всем известно, исповедую радикально аристократическое понимание истории. Радикально – потому что я никогда не утверждал, будто человеческое общество должно быть аристократичным; я говорил о вещах более глубоких – о том, что общество по самой своей природе аристократично, хочет оно того или нет.

Я говорил и, чем дальше, тем глубже верю в это, что человеческое общество всегда, независимо от своей воли, аристократично по самой своей сути – настолько, что оно существует как общество лишь в меру своей аристократичности и перестает быть обществом, утрачивая ее. Разумеется, я веду речь об обществе, а не о государстве. И пусть никто не думает, что перед лицом этого небывалого бурления масс аристократическая позиция сводится к тому, чтобы ограничиться высокомерной гримасой, словно версальский щеголь. Эта версальская гримаса отнюдь не признак аристократизма; напротив, это смерть и разложение того, что было великолепной аристократией. Потому-то единственным аристократическим жестом, какой еще оставался у этих созданий, было то исполненное достоинства смирение, с каким их шеи пользовались услугами гильотины, словно опухоль – ланцетом. Нет;

того, кому ведомо истинное призвание аристократий, массы не отвращают, а вдохновляют, как вид нетронутого мрамора вдохновляет скульптора.

Социальная аристократия не имеет ничего общего с той крошечной группкой, что присвоила себе монополию на звание «общества» и величает себя «светом», – с людьми, вся жизнь которых вертится вокруг одного: кого позвать в гости, а кого обойти приглашением. Коль скоро все на свете имеет свое предназначение и свою миссию, у этого маленького «большого света» тоже есть своя, но миссия эта сугубо второстепенная, и не ей тягаться с геркулесовыми трудами подлинных аристократий. Я бы охотно потолковал о том, какой смысл заключен в этом великосветском мире, столь, казалось бы, бессмысленном, но сейчас у нас на очереди предмет куда более масштабный. Впрочем, и этот самый «избранный свет» плывет по течению. Немало поводов для размышлений дала мне одна расцветающая барышня, само воплощение молодости и современности, звезда первой величины на небосклоне мадридского «света», обронившая как-то: «Терпеть не могу танцы, на которые не приглашены хотя бы восемьсот человек». В этой фразе мне почудилось знамение: стиль масс торжествует во всей современной жизни и проникает даже в те заповедные уголки, которые, казалось, были уготованы для «избранных».

Итак, мне равно чужды оба крайних взгляда на нашу эпоху: и тот, что не желает видеть позитивного смысла за нынешним владычеством масс, и тот, что приемлет его бездумно, без содрогания ужаса. Ибо нет такой судьбы, которая в самой своей основе не была бы драматична и трагична. Кто не ощутил кожей опасности нашего времени, тот не проник в суть этой судьбы, а лишь скользнул по поверхности.

Ужас нашей эпохи – в сокрушительном и яростном нравственном перевороте масс; он навязчив, неодолим и коварен, как и подобает року.

Куда он нас ведет – к абсолютному злу или возможному благу? Вот он, колоссальный, возвышается над нашим временем, словно великан, – космический вопросительный знак зыбких очертаний, в котором угадывается и гильотина, и виселица, но угадывается и нечто, готовое обернуться триумфальной аркой.

Явление, которое нам надлежит рассмотреть, можно свести к двум пунктам: во-первых, в наши дни масса выполняет в общественной жизни функции, которые прежде считались уделом меньшинств; и во-вторых, масса одновременно обнаружила полную непокорность этим меньшинствам – она им не подчиняется, не следует за ними и не уважает их; напротив, она оттесняет их и сама становится на их место.

Разберем теперь первый пункт. Масса наслаждается удовольствиями и использует инструменты, созданные избранными группами и до сих пор находившиеся в исключительном распоряжении последних. У нее возникают желания и потребности, прежде считавшиеся признаком утонченности, ибо они были уделом немногих. Вот тривиальный пример – в 1820 году в Париже едва ли нашлось бы десять частных домов с ванными комнатами (см. «Мемуары» графини де Буанье). Более того: сегодня масса знакома со многими техническими достижениями, ранее доступными лишь специалистам, и с относительным умением пользуется ими. И это касается не только умения обращаться с материальными благами, но – что гораздо важнее – понимания законов и устройства общества. В XVIII веке некоторые группы меньшинств обнаружили, что всякое человеческое существо уже в силу факта рождения, без какой-либо особой квалификации, обладает определенными неотъемлемыми политическими правами – так называемыми правами человека и гражданина; и более того, что эти права, общие для всех, суть, строго говоря, единственно законные. Всякое иное право, связанное с особыми заслугами, осуждалось как привилегия. Сначала это была лишь теория, идея горстки людей; затем они начали п