Быть может, образный ключ ко всему этому процессу — гениальная (и, увы, дошедшая до нас лишь в кадрах-срезках — не в силу ли своей грандиозной еретичности?) сцена «Разгром церкви» в «Бежином луге» Эйзенштейна. Там крестьяне-колхозники, ворвавшиеся в храм (они преследуют скрывшихся в нем убийц), начинают рушить-преобразовывать храмовый интерьер. Но впервые войдя в непосредственное соприкосновение, непосредственный контакт с сакральным пространством, они сами, не замечая того (в отличие от режиссера), начинают смотреться в нем персонажами Священного Писания: и ребенок в окладе иконы, и процессия несущих деревянное распятие, и бородатый гигант, рушащий царские врата, и младенец в царском венце, надетом набекрень. Им всем, тем самым, о чем они пока не подозревают, предстоит пройти путем этих персонажей и оплакать в финале отрока в пионерском галстуке, с нимбом пышных волос, пришедшего в мир, чтобы навсегда ценой собственной жизни прекратить в нем насилие.
