Onlayn kitobni bepul oʻqish  Крестоносцы

muallif Генрик Сенкевич

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

На постоялом дворе «Злой тур» в городе Тынце сидели за столом два рыцаря, недавно вернувшиеся из похода. Старший из них рассказывал о своих приключениях.

Это был бородатый мужчина, широкоплечий, огромного роста, но худой. Волосы у него были затянуты в сетку, шитую бисером; одет он был в короткую куртку из лосиной кожи, с вытисненными на ней полосами от кольчуги. Куртку перетягивал пояс с медными украшениями. Из-за пояса торчал нож в роговых ножнах и короткий дорожный меч.

Рядом с рыцарем за столом сидел приветливый на вид юноша с длинными волосами. Это был, очевидно, младший товарищ рыцаря или его оруженосец. На юноше была такая же кожаная куртка со следами от кольчуги. Кроме них, в зале сидели несколько шляхтичей — мелких дворян из-под Кракова — да двое-трое горожан в красных суконных шапках наподобие колпаков, суженные концы которых свешивались набок почти до самых локтей.

Хозяин гостиницы, немец в желтой куртке и остроконечной шапке, подливал всем пива в глиняные чаши.

— Немало вы, должно быть, повидали на своем веку, благородный рыцарь, — сказал один из горожан.

— Да, немногие из тех, которые сейчас едут в Краков, видели столько, сколько мне пришлось увидеть, — отозвался старший рыцарь.

— Большие празднества предстоят в Кракове, — подхватил горожанин. — Говорят, по случаю ожидаемого рождения наследника будут устроены игры, зрелища, состязания.

— Конечно, — сказал старший рыцарь. — Я тоже поеду в Краков, попытаю счастья в этих играх. Да и этот парень, хоть он еще молодой и безусый, уже не раз мерялся силой с чужеземными рыцарями.

Юноша улыбнулся и поднес к губам кубок с пивом.

— Да если бы мы и хотели вернуться назад, — прибавил старший рыцарь, — нам уж некуда идти.

— Откуда же вы родом и как вас зовут? — спросил один шляхтич.

— Зовут меня Мацько из Богданца [Средневековая шляхта не знала фамилий и употребляла преимущественно уменьшительные имена (Мацько — вместо Мацек, Збышко — вместо Збигнев и пр.), добавляя при этом названия местности, владения или родового герба. Отсюда: Повало из Тачева, Мацько из Богданца и пр. — Здесь и далее примеч. редактора], а этот паренек — Збышко. Он мне племянник. Мы оба принадлежим к гербу «Тупая подкова», а клич наш — «Грады» [В случае войны, во время так называемого ополчения, шляхта определенной местности собиралась под общее знамя (хоругви), на котором изображался какой-нибудь знак — стрела, подкова и пр. Этот знак становился родовым гербом рыцаря. Наряду с общим гербом и знаменем существовал для каждой гербовой группы боевой клич, с которым польский рыцарь бросался в бой на своего противника (например Грады! — т.е. град)].

— Где же находится этот ваш Богданец?

— Хо! Вы лучше спросите, где он был, потому что его уже нет. Еще в пору войны Гжималитов с Налэнчами [Две родовых группы шляхтичей. В конце XIV века между ними шла четырехлетняя кровавая распря] наш Богданец сожгли дотла, — остался только старый дом. Всё, что было, разграбили, а слуги разбежались. Осталась голая земля, потому что и соседние кметы [Древнее название свободных польских крестьян, землепашцев] ушли дальше в леса. Мы с братом, отцом этого парня, отстроились, да на другой год все у нас унесла вода. Потом брат умер, а после его смерти я остался один с племянником. Подумал я тогда: не усидеть мне на месте. В то время толковали про войну и про то, что Ясько из Олесницы, посланный королем Владиславом в Вильну на место Николая из Москожова, набирает в Польше рыцарей [В 1391 году крестоносцы в союзе с литовским князем Витольдом вторглись в пределы польско-литовского государства. Виленский староста Николай из Москожона — ставленник короля Владислава II, не чувствуя себя достаточно сильным дать отпор нашествию, сложил свое звание. Вскоре на его место был назначен Ясько из Олесницы. Он отстоял виленский замок от крестоносцев и Витольда]. Я заложил землю, купил коней, вооружение, снарядил своего мальца — ему было тогда двенадцать годов — и айда к Яську из Олесниц.

— С подростком?

— В ту пору он не был даже подростком, но силен был сызмальства. На двенадцатом году упрет, бывало, самострел в землю, наляжет животом да так натянет тетиву рукояткой, что ни один из тех англичан, которых мы видели под Вильной, не сумел бы натянуть лучше.

— Такой был сильный?

— Шлем за мной носил, а когда ему минуло тринадцать, то и щит.

— И много вы, видно, повоевали?

— Да немало. Каждый год крестоносцы посылают свои наемные войска на Литву, под Вильно. Они порубили все леса, понастроили замков и так разорили страну, что весь народ, населявший Литву, хотел бросить свои земли и уйти хоть на край света, только бы подальше от немцев.

— Верно, верно; и мы про то слыхали.

— Э, кабы не Ясько из Олесницы и, скажу не хвастаясь, кабы не мы, — не было бы уже Вильны.

— Знаем. Вы отстояли замок.

— То-то что отстояли. А теперь послушайте, что я вам скажу: я человек бывалый и в войне толк знаю. Еще старики говаривали: «Яростная Литва» — и это правда! Дерутся они знатно, но трудно им меряться силой с конными рыцарями в чистом поле. Эти немцы все в железных латах и доспехах, закрыты забралами, так что глаз почти не видно, и идут стеной. Вот только ежели немецкие кони увязнут в болотах либо ежели кругом лес, — тогда дело другое-несдобровать немцу. Да и то сказать, помощников много: сколько ни есть народов на свете, все у крестоносцев служат.

— А кто из них лучше воюет?

— Э, каждый силен в своем оружии. Англичане мастера стрелять из самострелов. Чехи искусно рубят топорами. Швейцарцы ловко бьются цепами, но самые воинственные и самые разговорчивые — французы. Французу хоть ногой на горло наступи, а он всё свои рыцарские слова выкрикивает. Но и мы не лыком шиты: сами увидите на состязании в Кракове по случаю праздника.

— Я тоже выйду на бой и добуду себе рыцарский пояс, — сказал Збышко.

— Помилуй бог! — воскликнул один шляхтич. — Там будут состязаться не такие, как ты… самые сильные и славные рыцари на свете… Сколько тебе лет?

— Восемнадцать, — сказал Збышко.

— Ну, тебя любой рыцарь одним щелчком собьет!

— Посмотрим, — сказал Збышко.

— Говорят, король Ягелло щедро награждает тех, кто вернулся с литовской войны. Правда ли это? — сказал Мацько.

— Истинная правда, — ответил шляхтич. — Но теперь до короля не легко добраться. Краков переполнен гостями. Все съехались, а еще говорят, приедет король венгерский и даже, быть может, сам папа римский, едва ли вам удастся при таком съезде добиться приема у короля.

— Доберусь. Ведь я немало отличился в этой войне, а если новая будет, снова пойду… Надо вам сказать, что мир между королем Ягелло и князем Витольдом крепко ударил по немецкому Ордену. Князь Витольд вернул своих пленных, напал на немцев, пожег их замки, перебил лучших рыцарей и много людей порезал. Немцы захотели отомстить ему. Затеяли новый поход; сам магистр немецкого Ордена Конрад обложил Вильно, но город им не достался. А на обратном пути литовцы больше половины рыцарей перебили… После этого сделалось спокойнее и город снова стал застраиваться… А знаете, чьими руками все это сделано?

И Мацько протянул над столом свои широкие сильные ладони.

— Да, да. Вы правы… — одобрительно загудели слушатели.

Тут до них донесся шум, прервавший все разговоры. Окно было открыто, и с улицы долетели громкие голоса, пение и ржание лошадей. Было уже поздно, луна высоко поднялась в небе.

— Какой-то княжеский двор едет к нам на постой! — крикнул хозяин постоялого двора. Минуту спустя в дверях появился паж в голубой куртке и красной складной шапочке на голове. Он остановился, оглядел присутствующих и, увидев хозяина, сказал:

— Обтереть столы и зажечь огни, — княгиня Анна Данута остановится у вас на отдых.

Все засуетились. В комнату вбежали слуги.

— Княгиня Анна Данута, — сказал один из горожан. — Да ведь это Кейстутовна, жена Януша Мазовецкого… Двоюродная сестра короля.

— Пойдем-ка на сеновал, кум: это не наша компания, — сказал ему другой.

II

Дверь отворилась, и в комнату вошла княгиня. Это была женщина средних лет, с открытым веселым взглядом. На ней был нарядный плащ и гладкое зеленое платье, перехваченное широким золоченым поясом. Вслед за княгиней вошли придворные дамы и девушки, девочки в венках из роз и лилий, княжеская свита и слуги. Все громко говорили и смеялись. Одна из девочек, на вид лет двенадцати, несла за княгиней маленькую лютню, украшенную медными гвоздиками.

— Мы заехали сюда отдохнуть и подкрепиться, — сказала княгиня. — Поворачивайся живее, хозяин!

Мацько со Збышко хотели было, поклонившись, оставить зал, но княгиня жестом остановила их.

— Вы не помешаете нам, шляхтичи, — сказала княгиня. — Откуда путь держите?

Мацько и Збышко назвали свои имена, а также свой герб, семью и местность, откуда были родом.

— Вы едете из Вильно? — воскликнула княгиня. — Приедет ли мой брат, князь Витольд, на праздники?

— Еще не известно, — сказал Мацько. — Он готовится к войне с татарами.

— А вы не пойдете с ним? — спросила княгиня.

— Я пять лет не снимал кольчуги, — ответил Мацько. — Но, может быть, все-таки пойду, когда отдохну, и не столько для себя, сколько для племянника.

Княгиня взглянула на крепкую плечистую фигуру молодого парня.

В эту минуту в зал вошел монах и стал приглашать княгиню остановиться со свитой в монастыре.

— Нет, нет, — сказала княгиня. — К утру мы должны быть в Кракове.

Монах ушел.

— Дануся, где ты? — крикнула княгиня. — Иди сюда, встань на скамейку и порадуй нас песней. Двое шляхтичей вынесли скамейку на середину зала; по обоим концам ее сели музыканты, а между ними встала девочка, та самая, которая несла за княгиней лютню с медными гвоздиками.

Волосы девочки, распущенные по плечам, украшал венок из полевых цветов. На ней было голубое платье и красные сафьяновые сапожки с длинными носками. Девочка походила на чудесную куклу из сказочного представления. Она улыбалась без всякого смущения.

— Начинай, Дануся! — крикнули придворные панны.

Дануся взяла лютню, подняла голову, как птица, и запела серебристым голоском:

Дали бы мне крылья,
Стала бы я пташкой,
Далеко в Силезию
Полетела б к Яське…

Музыканты вторили ей; один — на гуслях, другой — на большой лютне.

На плетень бы села
У чужого дома,
Песенку бы спела
Другу дорогому…

— пела Дануся.

page_013.jpg

Збышко, ничего не видавший с детства, кроме войны и трудных походов, не сводил глаз с девочки. Он толкнул в бок человека из мазовецкой свиты и спросил:

— Кто она такая?

— Приближенная княгини, — ответил мазур. — Княгиня очень любит ее песни.

— Я думал, — это ангел. Как ее зовут?

— Да вы же слыхали: Дануся. Ее отец Юранд из Спыхова — знаменитый воевода.

— У нее есть рыцарь?

— Что вы!.. Она ведь еще ребенок.

Девочка продолжала петь. Збышко смотрел на ее золотистые волосы, на поднятую головку… Ему казалось, что он уже видел ее где-то, не то во сне, не то в Кракове, на расписных церковных стеклах…

— Ее мать когда-то приехала ко двору княгини из Литвы, — продолжал свой рассказ мазур. — Княгиня ее очень любила. Когда девочка родилась, ее назвали именем княгини, Анной Данутой. Пять лет назад, когда немцы напали на Златорыю, мать девочки умерла от потрясения. С тех пор ее отец, Юранд из Спыхова, жестоко мстит немцам за смерть жены. Он уже не одного немца отправил на тот свет.

Глаза Збышко засверкали.

Значит, ее мать убили немцы? — спросил он.

— Она умерла от испуга при нападении. Я был при том и сам видел, как немец с павлиньими перьями на шлеме хотел приторочить ее к седлу и как она сразу обмерла вся, побелела и упала…

Мазур замолчал. Збышко все смотрел на девочку.

— Вы сказали, — у нее нет рыцаря? — еще раз спросил он.

В эту минуту девочка кончила петь. Один из музыкантов неожиданно поднялся, и скамья перевесилась на одну сторону. Дануся зашаталась и протянула руки… В одно мгновенье Збышко подскочил к ней и подхватил ее на руки.

— Вот так молодец! — закричала княгиня. — Несите же ко мне мою милую певунью и будьте ее рыцарем.

— Как ловко он ее подхватил — раздались голоса.

Збышко уже шел к княгине, держа Данусю на руках. Одной рукой она обняла его за шею, в другой держала поднятую лютню. На ее испуганном лице уже играла улыбка.

Збышко поставил девочку перед княгиней, а сам стал на колени, высоко поднял голову и с неожиданной для его лет смелостью сказал:

— Да будет по вашему слову, милостивая княгиня. Пора этой маленькой панне иметь своего рыцаря, а мне свою госпожу.

Княгиня повернулась к Данусе и спросила, смеясь:

— Дануся, хочешь иметь своего рыцаря?

Дануся три раза подскочила на месте, притопнув красными сапожками, обняла княгиню руками за шею и, точно радуясь новой игрушке, закричала:

— Хочу! Хочу! Хочу!

Все засмеялись, княгиня хохотала до слез, а за нею смеялся и весь двор. Потом княгиня сняла руки Дануси со своей шеи и сказала Збышко:

— Произнеси же свой рыцарский обет. Мы хотим послушать, чем ты поклянешься этой девочке.

Збышко, не вставая с колен, отвечал все так же серьезно:

— Клянусь ей, что по прибытии в Краков я повешу на стене постоялого двора щит, а на нем вызов, который мне по всем правилам напишет хорошо обученный грамоте монах, что панна Данута, дочь Юранда, — самая красивая и добродетельная из всех девиц королевства. И если кто-нибудь посмеет сказать, что это не так, — я буду драться с ним до тех пор, пока не убью обидчика или сам не лягу костьми.

— Хорошо. Я вижу, ты знаешь рыцарский обычай, — сказала княгиня. — Еще чем клянешься?

— Мне сказали, что мать панны Дануты умерла от испуга при нападении немца с пучком павлиньих перьев на шлеме. Потому клянусь носить на теле власяницу из жестких веревок до тех пор, пока не побью троих немецких рыцарей, не сниму с их шлемов три павлиньих пучка и не положу их к ногам моей госпожи.

— Ты взаправду клянешься это сделать? — спросила княгиня, вдруг сделавшись серьезной.

— Взаправду! — сказал Збышко. — Я готов повторить мою клятву в костёле перед священником.

— Дай ему перчатки, — сказала княгиня Данусе.

Дануся протянула свои перчатки Збышко. Тот взял их, поцеловал и сказал:

— Я приколю их к моему шлему, и горе тому, кто протянет за ними руку…

Тут в зал вошли монахи и монастырские служки. Они несли большие корзины с вином и сластями для княгини и ее двора. Збышко не стал слушать разговора монахов, он ушел к возам, чтобы переодеться. Здесь он достал свою нарядную одежду, напомадил волосы и натянул на них шелковую сетку, унизанную сзади янтарными бусами, а спереди настоящим жемчугом. Потом он надел белую атласную куртку с красивой каймой и подпоясался золотым поясом с небольшим мечом, оправленным в серебро и слоновую кость. Все это было новое и чистое и добыто им в бою с молодым фригийским рыцарем, служившим немецкому Ордену.

Когда Збышко вернулся в зал и остановился в дверях, все взоры обратились к нему. Княгиня обрадовалась, увидев, какой красивый статный рыцарь дал обет Данусе; сама Дануся сначала бросилась к нему, а потом остановилась на полпути и в смущении сжала на груди руки.

Придворные певцы и монахи окружили Збышко.

— Кто это? — спросил княгиню один монах.

— Племянник вон того рыцаря, — ответила княгиня, указывая на Мацько из Богданца. — Сегодня он дал обет моей Данусе.

Монахи нисколько не удивились. Часто такие обеты давались замужним женщинам из родовитых семейств. Если же обет был дан девушке, то рыцарь этим еще не становился ее женихом; напротив, она чаще выходила замуж за другого, а он, оставаясь ее рыцарем, мог жениться на другой.

Монастырские служки тем временем вынули из ивовых корзин вино и сласти, а девушки внесли большие блюда с дымящейся яичницей, приправленной колбасами, от которых по всей комнате разносился сильный и вкусный запах свиного сала. При виде этого присутствующим еще больше захотелось есть, и все двинулись к столам.

Княгиня велела Збышко и Данусе занять место за столом подле нее и есть из одной миски.

После ужина пили сладкое и душистое вино, а потом принесли орехи. Збышко не раскусывал их зубами, как другие, а сжимал в своих могучих пальцах и давил, а затем выбирал ядрышки и подавал Данусе. Глаза девочки скоро начали смыкаться, и она заснула, склонив голову на плечо своего рыцаря.

Проснулась она только после того, как пропели петухи. Вслед за тем послышался звон колоколов, все встали и пошли в костел к заутрене.

Мацько нарочно отстал от других, чтобы поговорить с племянником.

— Давай какие хочешь обеты, — сказал Мацько, — а нам с тобой надо идти к князю Витольду, воевать с татарами.

— Я обещал Данусе три павлиньих пучка с немецких шлемов, — возразил Збышко. — Где же я их найду среди татар?

— Значит, ты не хочешь идти со мною к князю Витольду? Куда же ты поедешь?

— К Юранду… Мне говорили, что он хочет отомстить немцам за жену. Я пойду и помогу ему. Вы сами знаете, мне не в диковинку биться с немцами, я знаю все их уловки.

— Да что ты, парень!.. Ведь теперь нет войны с немцами!..

— Войска не воюют, а на границе что делается… Горят целые деревни, мужчин и женщин угоняют в немецкую неволю. А грабеж на больших дорогах? Мало ли Юранду дела на границе?

— Бог везде может помочь, — согласился Мацько. — Только смотри, помни о нашем родовом Богданце. Ведь ты не для него, а для этой маленькой девочки едешь к Юранду.

— А разве вы видели кого-нибудь красивее ее?

— Что мне в ее красоте, пробурчал Мацько — Ты вот попробуй взять ее в жены, когда она подрастет. Она ведь дочь знаменитого воеводы.

Лицо Збышко осветилось ясной молодой улыбкой.

— И это может случиться, — сказал он. — Никакую другую девушку я в жены не возьму.

III

«А вдруг войны с немцами долго не будет? — беспокоился Збышко, стоя на коленях в костеле Тынецкого монастыря. Где же я возьму рыцарей с павлиньими пучками на шлемах? Пошли нам, господи, скорее войну с крестоносцами, врагами всех народов, — усердно молился он. — Помоги мне побить троих немцев и положить павлиньи перья к ногам панны Дануси».

После богослужения и отдыха княгиня вела разговор с настоятелем монастыря. Збышко слушал этот разговор, и его надежды на скорую войну сильно возросли.

— Может ли процветать наше княжество, имея таких соседей? — говорила княгиня. — Нельзя верить ни письмам крестоносцев, ни грамотам; каждый день и час можно ждать от них вероломства. Ложась вечером спать, никто не знает, не проснется ли он в оковах и с ножом в горле или под горящей кровлей. Никакие клятвы, ни печати, ни договора не ограждают нас от измены. Никто не может жить в мире с этим Орденом, ни слабые, ни сильные, потому что слабых крестоносцы угнетают, а сильных стараются разорить. Чем заплатил рыцарский Орден польским князьям за их уступчивость? Ненавистью, грабежом, захватом земель, войной и изменой.

— Скоро им воздастся за все, — сказал настоятель. — Придет час, когда им повыбьют все зубы, отрубят их правые руки, а правые ноги у них сами охромеют. Будет, будет война с Орденом!..

— Дай-то бог! — отозвался Збышко.

Он повеселел, надеясь, что война будет объявлена немедленно по окончании краковских празднеств.

IV

Было уже далеко за полдень, когда княгиня со своим двором выехала на дорогу из Тынца в Краков.

Мацько и Збышко оба ехали с копьями на рослых конях и в полном вооружении. Они держались подле экипажа, в котором сидела княгиня с Данусей, с приближенной дамой Офкой и со старым шляхтичем Николаем из Длуголяса.

Солнце заходило, когда навстречу кортежу из-за холма выехал неизвестный человек на коне, очень высокого роста, похожий на великана, и осадил коня.

Женщины испугались и начали громко молиться, но Збышко смело пустил своего коня вперед, навстречу всаднику.

— Как бы там не вышло какой-нибудь драки, — сказал Мацько. — Надо и мне поехать за парнем вслед.

Он так и сделал.

Збышко тем временем рысью подъезжал к незнакомцу. Человек был без оружия, в бархатной шапке и в белой епанче [Епанча — старинный широкий плащ без рукавов].

— Слава Христу, — сказал незнакомец.

— Во веки веков, — ответил Збышко.

И тут он не поверил своим глазам: в двухстах шагах позади незнакомого всадника на пригорок выехало несколько конных, а впереди них — рыцарь в блестящем вооружении, в белом суконном плаще с черным крестом и в стальном шлеме крестоносца с большим пучком павлиньих перьев.

— Крестоносец, — прошептал Збышко.

Не помня себя, он подался вперед, наклонил копье и, выкрикнув свой родовой клич: «Грады! Грады!..» погнал коня в карьер прямо на рыцаря.

Немец остановил коня. Он держал копье у стремени и выжидательно смотрел на Збышко.

— Защищайся! — крикнул Збышко. — Грады! Грады!

Он уже налетал на немца, и тот, подняв копье, приготовился отразить удар. Копье Збышко коснулось закованной в панцирь груди крестоносца, но в эту самую минуту чья-то сильная рука переломила его копье, как сухую травинку, и, взяв под уздцы, остановила коня Збышко.

— Что ты делаешь, безумец?.. — закричал грозный голос над самым ухом парня. — Это посол. Посягая на него, ты оскорбляешь самого короля…

Збышко остановил тот самый незнакомый всадник в белой епанче, которого вначале все приняли за великана.

— Пусти на немца! — крикнул Збышко, хватаясь за топор.

— Убери топор! Ты оскорбил короля и пойдешь под суд, — сказал незнакомец.

И, обратившись к конным, ехавшим позади посла, он сказал:

— Взять его!

В эту минуту к ним подскакал Мацько. Врезавшись между конем незнакомца и Збышко, он схватился за меч и спросил:

— Кто вы такой? И какое право имеете?..

— Я — Повало из Тачева, — ответил незнакомец.

Мацько и Збышко тотчас убрали оружие. Повало был одним из известнейших во всем королевстве рыцарем. Он сопровождал чужеземного посла как представитель короля, и перечить ему было бы безумием.

— Что ты наделал, мальчишка! — сказал Повало. — Как ты смел напасть на самого посла? Знаешь ли ты, что тебя ждет?

— Простите его, — сказал Мацько. — Он молод и глуп.

— Я должен заковать его в цепи, — сказал Повало.

— Он шляхтич, — возразил Мацько.

— В таком случае пускай поклянется своей рыцарской честью, что сам явится на суд.

— Клянусь честью! — воскликнул Збышко.

Мацько назвал свое имя и род и рассказал Повало из Тачева о встрече с княгиней на постоялом дворе и о том обете, который Збышко дал маленькой Данусе.

— Как только я увидел павлиньи перья и белый плащ с черным крестом, точно кто-то вдруг толкнул меня: «Бей немца!» — сказал Збышко. — Ну, я и бросился на него.

— Я готов простить вас, — сказал Повало, — но только в том случае, если этот немецкий комтур [Одно из высших званий в рыцарских орденах] даст слово не жаловаться королю. Попросите его…

— Лучше идти под суд, чем кланяться крестоносцу! — вспыхнув, закричал Збышко… — Я скорее готов сразиться с ним в конном или пешем бою на смерть или на неволю…

— Дурак! — прервал его Мацько. — Разве можно вызывать на поединок посла? Простите нас, благородный рыцарь… Я сам поговорю с немцем.

И Мацько, тронув коня, приблизился к крестоносцу, который стоял в стороне, равнодушный, как изваяние.

Мацько за время продолжительной войны с Орденом научился неплохо говорить по-немецки. Он объяснил послу, что Збышко напал на него по юношескому неразумению, и попросил за него прощения.

Посол Лихтенштейн только чуть шевельнул своими светлыми выцветшими усами. Не сказав ни слова в ответ, он тронул коня и двинулся вперед, презрительно отвернувшись от обоих богданцев. Мацько и Збышко задрожали от гнева и схватились за мечи.

— Погоди ты, проклятый крестоносец! — пробурчал Мацько. — Я еще доберусь до тебя!

— На время забудьте о мести, — сказал Повало из Тачева. — Лучше попросите княгиню, чтобы она замолвила за вашего парня словечко перед королем, иначе будет плохо. Ему грозит топор палача.

И Повало поехал вслед за крестоносцем и повел с ним разговор. Минуты через две он вернулся к Мацько и Збышко.

— Знаете, чего требует комтур? — сказал Повало. — Он говорит, что только тогда он не станет жаловаться королю, если вы на глазах у княгини сойдете со своих коней, снимете шлемы и, поклонившись до земли, попросите у него прощенья.

— Если бы у меня были две головы и если бы палачу приказано было отрубить их обе, то и тогда я не согласился бы на такое унижение, — сказал Збышко. — У меня еще есть честь, и я никому не позволю ее запятнать.

— Я вырастил этого парня, — мрачно сказал Мацько, — и я знаю, что он не сделает того, чего от него требует немец, даже если бы ему пришлось умереть.

И Мацько крепко обнял юношу.

— Я вижу, вы настоящие рыцари, — сказал Повало из Тачева. — Ваш племянник дал слово, что добровольно явится в суд. Я не стану брать его под стражу. В Кракове я увижусь с королем и постараюсь представить ему все дело так, чтобы он не разгневался… Да только сам немец, пожалуй, не станет молчать.

Они подъехали к возку княгини. Среди высоких мазовецких шапок княгининых придворных издалека видны были павлиньи перья крестоносца и его стальной, сияющий на солнце шлем.

— Удивительные они люди, эти крестоносцы, — задумчиво сказал Повало. — Когда им приходится плохо, они становятся кротки, как овцы. Но стоит им почувствовать за собою силу, тогда злее их нет никого на свете. Видно, у них камни вместо сердец. Я много видел народов и знаю, что настоящие рыцари всегда щадят слабых и не бьют лежачего. А крестоносцы именно в таких случаях бывают особенно жестоки. Таков и этот посол. Мало ему извинения, — он еще требует вашего позора.

— Он его не дождется! — воскликнул Збышко.

Мацько со Збышко тем временем подъехали к княгине. Лицо у посла Ордена тотчас сделалось гордым и презрительным. Но оба рыцаря точно и не заметили его. Немец сразу понял, что они не станут просить у него прощенья. Глаза у него засветились злым огоньком, и он тотчас начал прощаться с княгиней.

Когда он тронулся в путь, пан Повало не мог сдержаться и сказал вслед:

— Поезжайте смело, храбрый рыцарь. Страна наша спокойная, и никто на вас не нападет, разве только какой-нибудь дерзкий мальчишка.

— Хотя и странные обычаи в этой стране, но я искал не защиты, а вашей компании, — ответил Лихтенштейн. Надеюсь, впрочем, что мы еще встретимся и при здешнем дворе, и еще где-нибудь…

— Да, да, если господь приведет, — сухо ответил ему Повало и поклонился.

— Ах ты, черт костлявый!.. Попадись ты мне в руки, я бы тебя одним ударом вышиб из седла и повертел в воздухе на своем колье, — громко сказал он, когда немец отъехал в сторону.

И Повало из Тачева стал рассказывать княгине о стычке, происшедшей между Збышко и немецким рыцарем.

Разговаривая, они незаметно приближались к Кракову. Все больше становилось народу на дороге. Кто ехал верхом, кто в экипажах; все стремились посмотреть на предстоящие празднества. Торговцы везли на возах хлеб, соль, воск, рыбу, пеньку, лен, дрова, сукно, бочки с пивом и разный другой товар. Были уже видны сады, окаймляющие город, за ними- каменные стены, церковные башни и купола.

— Вот так город! — сказал Мацько. — Пожалуй, другого такого нет во всем свете.

— Да, при короле Ягелло Краков очень вырос, — сказал один из придворных.

Это было правдой. С той поры, как на польский престол вступил Ягелло, князь литовский, краковские товары стали поступать на литовский и русский рынки, народонаселение выросло и краковская столица сделалась одним из самых больших городов в Европе.

Въезжая в город, и дядя и племянник на время забыли о грозящих им бедах. Высокие и нарядные каменные купеческие дома были здесь много лучше, чем дома дворян и воевод, которые они видели в старом Вильно. Даже деревянные дома поражали высотой стен и крыш, а также выпуклыми стеклами, которые так отражали сияние заходящего солнца, что можно было подумать, что в доме пожар. На близлежащих к рынку улицах было много высоких построек из красного кирпича или камня, украшенных балконами. Дома стояли вплотную, как солдаты в строю: одни — широкие, другие узкие, не более девяти локтей [Локоть — старинная мера длины, равная примерно длине локтевой кости человека], но все стройные, со сводчатыми сенями, часто с изображением страстей Христовых или с образом пресвятой богородицы. На некоторых улицах дома шли в два ряда, над ними — полоска неба, внизу дорога, сплошь вымощенная камнем, а по обеим сторонам, сколько хватал глаз, склады и склады богатые, полные удивительных или даже совсем незнакомых товаров.

Мацько, привычный к постоянной войне и добыче, на все это смотрел с некоторой завистью. Но еще больше поражали обоих рыцарей общественные здания: костел девы Марии на рынке, сукновальня, ратуша с огромным погребом, где продавали свидницкое пиво; склады сукна, громадный «mercatorium» [Торг, здесь в значении гостинный двор], предназначенный для иностранных купцов; здание, в котором хранились городские весы; цирюльни, бани, плавильни для меди, воску, золота и серебра; пивоварни, целые горы бочек около винного склада — словом, изобилие и богатство, о которых не привыкший к городу человек, хотя бы и зажиточный владелец целого «городка», не мог себе даже представить…

Повало из Тачева привел Мацько и Збышко к себе домой на улицу святой Анны, приказал отвести им просторную комнату и поручил их своим оруженосцам, а сам отправился в замок, откуда вернулся к ужину только поздней ночью. Вместе с ним пришло несколько его приятелей, и начался веселый пир, обильный вином и мясом.

V

На следующий день Мацько и Збышко отстояли обедню в краковском соборе, а затем пошли в королевский замок.

Николай из Длуголяса, старый придворный княгини Анны Дануты, окликнул Збышко и подвел его к княгине.

— Ты будешь служить за столом мне и Данусе, как мой паж, — сказала ему Анна Данута. — Может быть, тебе удастся каким-нибудь веселым словом или поступком привлечь к себе сердце короля и расположить его в свою пользу. А крестоносец если и узнает тебя, то, увидев, что ты прислуживаешь мне за королевским столом, быть может, и не станет жаловаться.

Звук рога оповестил всех, что завтрак готов. Княгиня Анна взяла Данусю за руку и прошла в королевские покои.

Обеденный зал был уже полон. Король сидел у переднего конца стола, епископ краковский — по правую его руку, чужеземные послы — по левую. Дальше уселись другие почетные гости, сановники и рыцари. Збышко увидел и немецкого посла Лихтенштейна. Стоя за креслом княгини, он бросил жадный взгляд на русую голову посла, слегка лысеющую на затылке, на его шею, руки и плечи, словно желая уяснить, много ли придется с ним возиться в битве или единоборстве. Ему показалось, что не особенно много, потому что, хотя лопатки крестоносца довольно внушительно обрисовывались под узким платьем из тонкого серого сукна, все же он был жидковат в сравнении с Повало и другими рыцарями, сидевшими за королевским столом. Немец и не подозревал, что тот молодой воин, который дерзко напал на него на дороге, стоит теперь так близко от его плеча.

Король Ягелло оглядывал стол. На одно мгновение он остановил свой взгляд и на Збышко. Какой-то необъяснимый страх сжал в это мгновенье сердце юноши. Только теперь впервые подумал он о том, что наделал, и о наказании, которое ему предстоит.

Завтрак начался. Подали винную похлебку, так сильно заправленную яйцами, корицей, шафраном, гвоздикой и имбирем, что запах пряностей разнесся по всему залу. Одновременно шут Цярушек, сидевший на скамье у дверей, начал подражать пению соловья, что, видимо, забавляло короля. Другой шут обходил стол вместе со слугами, разносившими блюда, незаметно становился позади гостей и так искусно воспроизводил пчелиное жужжание, что некоторые клали ложки и начинали отмахиваться. При виде этого другие заливались смехом. Збышко усердно прислуживал княгине и Данусе, но, когда и Лихтенштейн начал хлопать себя по лысеющей голове, он, забыв о грозящей ему опасности, начал хохотать до слез. Стоявший вблизи него молодой литовский князь Ямонт, сын смоленского наместника, вторил ему так усердно, что ронял кушанья с блюд. Заметив, наконец, свою оплошность, крестоносец полез в карман и, повернув голову к епископу Кропиле, сказал ему по-немецки несколько слов, которые епископ тут же повторил по-польски:

— Благородный рыцарь говорит тебе, — сказал он, обратившись к шуту, — что ты получишь от него пару грошей, только не жужжи у него под ухом, потому что пчел отгоняют, а трутней бьют. Шут спрятал деньги, врученные ему крестоносцем, и, пользуясь предоставленной шутам при всех дворах свободой, ответил:

— Много меду в добжиньской земле, поэтому ее и обсели трутни.

— Вот тебе еще один грош от меня за твой острый ответ, — сказал епископ Кропило, — но помни, что ежели лесенка надломится, то бортник [От слова «борть» — дупло дерева, куда дикие пчелы откладывают свой мед. Бортник — тот кто занимается лесным пчеловодством, выбирая мед из бортей] свернет себе шею. У этих мариенбургских трутней, обсевших Добжинь, есть жала, и лезть в их гнездо опасно.

— Не велика беда! — воскликнул краковский мечник [Старинное польское придворное звание], Зындрам из Машкова. — Их можно выкурить.

— Чем?

— Порохом.

— Или разбить дупло топором, — сказал великан Пашко из Бискупиц.

Все эти насмешки хорошо понял Куно Лихтенштейн. Во время своих длительных поездок по Польше он научился польскому языку, но не употреблял его из гордости. Теперь же, уязвленный словами Зындрама из Машкова, он устремил на него свои серые глаза и процедил сквозь зубы:

— Посмотрим.

Епископ Кропило, видя, что разговор начинает приобретать острый характер, и желая разрядить атмосферу, сказал:

— Мир да пребудет с нами! — И, поднимая тост, провозгласил: — Да здравствует любовь между христианами!

— Между истинными христианами, — с ударением повторил посол Куно Лихтенштейн, нарочито подчеркивая слово «истинные».

— Что такое? — удивился краковский епископ Выш, поднимая голову. — Разве вы находитесь не в христианском королевстве?

— Не похоже, — сказал крестоносец.

Худые щеки короля вдруг покрылись красными пятнами, глаза засверкали.

— Что? — крикнул Ягелло. — Разве я не христианский король?

— Королевство-то христианское, — холодно сказал крестоносец, — но обычаи в нем языческие.

Шум поднялся за столом. Многие шляхтичи повскакивали со своих мест.

— Зачем ты оскорбляешь нас, Куно? — сказал Лихтенштейну один знатный рыцарь — Завиша Черный. — Ведь ты наш гость, и мы не можем тебе ответить тем же.

— Наш Орден прежде воевал в Палестине, — ответил Куно Лихтенштейн. — Там даже сарацины [В странах Европы в средние века первоначально так называли арабов, а затем вообще мусульман] уважали послов. Только вы не уважаете их, потому я и назвал ваши обычаи языческими.

Снова поднялся шум.

— Горе, горе нам! — раздались возгласы.

Ясько из Тэнчина, кастелян краковский, поднялся из-за стола.

— Благородный рыцарь Лихтенштейн! — сказал кастелян. — Скажите, кто обидел вас — нашего гостя, и мы накажем обидчика.

— Вчера, когда я ехал в город Тынец, — сказал посол, — на меня напал один из ваших рыцарей.

Збышко побледнел при этих словах. Он невольно взглянул на короля. Лицо Ягелло сделалось ужасным.

— Не может этого быть! — воскликнул кастелян.

— Спросите у пана Повало, он был очевидцем, — сказал посол.

Все взоры обратились к Повало из Тачева.

— Да, это правда, — сказал Повало.

— Позор!.. Позор нам!.. — закричали рыцари.

— Почему же ты не убил его? — крикнул король.

— Он теперь принадлежит суду, — возразил Повало.

— Вы задержали его? — спросил кастелян.

— Нет. Он дворянин. Он дал рыцарское слово явиться на суд…

— И не явился, — насмешливо сказал посол Ордена.

В ту же минуту позади Куно послышался грустный голос:

— Сохрани бог… Неужели я позор предпочту смерти? Вот я здесь, Збышко из Богданца.

Все вскочили с мест.

— Голову с плеч!.. — задыхаясь от гнева, закричал король. — Отрубить ему голову!..

Он повернулся к молодому литовскому князьку Ямонту, стоявшему рядом со Збышко:

— Держи его, Ямонт!

Ямонт, дрожа, положил руки на плечи Збышко.

— Я не убегу, — сказал Збышко, побледнев.

Седобородый кастелян краковский поднял руку:

— Милостивый король! — сказал кастелян. — Пусть немецкий рыцарь убедится, что не ваш гнев, а наши законы карают смертью за оскорбление посла. Завтра я свершу суд над виновником.

Все замолчали при этих словах.

— Запереть его в башню! — сказал кастелян, обращаясь к Ямонту. — А вы, пан Повало, будете свидетелем.

— Да… Я расскажу о проступке этого мальчика… Никто из нас, взрослых рыцарей, никогда, конечно, не решился бы на это, — ответил Повало из Тачева, угрюмо глядя на Лихтенштейна.

— Да, да, вы правы!.. Это еще совсем ребенок, — раздались голоса. Наступила минута молчания. Все недоброжелательно посмотрели на крестоносца.

Ямонт увел Збышко и сдал его под охрану стрельцам, стоявшим на замковом дворе.

Между тем внимание всех сановников и рыцарей было обращено в другую сторону. Видя, что происходит, Дануся сначала так испугалась, что у нее остановилось дыхание. Лицо ее побледнело, глаза сделались круглыми от ужаса, и она неподвижно, как восковая статуя, смотрела на короля. Но когда она услыхала, что ее милому Збышко хотят отрубить голову, когда увидела, что его уводят, она забыла о своем страхе и разразилась такими громкими слезами, что все обернулись к ней.

— Что это значит? — спросил король.

— Милостивый король! — воскликнула княгиня Анна Данута. — Это дочь воеводы Юранда из Спыхова… Несчастный Збышко дал ей обет в вечной верности и поклялся положить к ее ногам три пучка павлиньих перьев, снятых со шлемов крестоносцев… И вот, увидев павлиньи перья на голове комтура, юноша подумал, что это сам господь бог посылает их ему, и бросился на немца. По глупости своей и молодости он сделал это. Будь милостив к нему, не вели казнить юношу; я на коленях молю тебя.

Взяв Данусю за руку, княгиня подвела ее к королю, и обе бросились перед ним на колени.

— Прости, милостивый король, прости Збышко! — умоляла Дануся.

Она спрятала голову в складки королевской одежды, целовала его колени и дрожала, как лист.

Король смутился. Не решаясь оттолкнуть Данусю, он только отодвинул свое кресло и поднял руки, точно защищаясь…

— Оставьте меня в покое!.. — закричал король. — Он провинился перед всем королевством и должен ответить головой…

— Прости его, милостивый король, прости! — умоляла Дануся.

— Юранд — храбрый воин, гроза немцев, заговорили рыцари.

— Да и сам юноша отличился в боях под Вильно…

Но король, хоть и был тронут мольбами припавшей к его ногам Дануси, продолжал защищаться.

— Оставьте меня в покое повторил король. — Оставьте меня. Пускай посол простит его, тогда и я прощу…

— Прости его, Куно, — сказал Завиша Черный. — Сам магистр Ордена не осудит тебя за это.

— Простите его, простите! — закричали другие.

Лихтенштейн поднял голову и прищурил глаза, точно наслаждаясь тем, что высокородные княгини, сестры короля, и все знаменитые рыцари просят его.

Затем низко опустил голову.

— Я монах и слуга Христа, — с притворным смирением сказал он. — Как христианин, я прощаю его.

— Хвала тебе!.. Хвала!.. — закричали рыцари.

— Но здесь, в ваших землях, — продолжал немец, — я посол и представитель великого христианского Ордена. Значит, тот, кто обидел меня, обидел и Орден самого Христа. Такой обиды я простить не могу.

После этих слов все замолчали. Только сдержанный скрежет зубов, вздохи затаенной ярости слышались в зале да рыдания Дануси.

VI

На другой день состоялся суд. Краковский кастелян выслушал показания Збышко и объяснения рыцаря Повало из Тачева.

— Господь простит тебе твою горячность и безрассудство, — сказал кастелян. — Но закон не может простить тебя. Молись пресвятой деве…

Збышко ждал такого решения. Все же он побледнел, выслушав его, тряхнул своими длинными волосами, перекрестился и сказал:

— Что поделаешь… Воля божия.

Потом повернулся к Мацько из Богданца и глазами показал ему на Лихтенштейна, точно поручал дяде расправиться за него с немцем. Мацько перехватил взгляд и кивнул головой, показывая этим, что понял племянника. Посол видел оба взгляда и вздрогнул. Он понял, что с этой минуты между ним и старым Мацько дело пойдет не на жизнь, а на смерть, и что рано или поздно им придется столкнуться.

Кастелян удалился в комнату для совещаний, а затем вернулся в сопровождении своего секретаря. В зале воцарилась тишина.

Кастелян взял в руки распятие и велел Збышко стать на колени.

Секретарь громко прочитал приговор по-латыни. Значения слов никто не знал, но все поняли, что это — смертный приговор. Выслушав его, Збышко несколько раз ударил себя кулаком в грудь и сказал:

— Господи, смилуйся надо мною, грешным!..

Потом встал на колени и бросился в объятия Мацько.

Вечером того же дня герольд [Глашатай] под звуки труб объявлял рыцарям и горожанам на четырех углах рынка, что благородный Збышко из Богданца за оскорбление посла приговорен кастелянским судом к обезглавлению мечом.

Мацько ходатайствовал о том, чтобы казнь была отсрочена, и просьбу его приняли во внимание. Краковские власти согласились не приводить казнь в исполнение, пока королева Ядвига не разрешилась от бремени. Так что Збышко оставалось жить еще несколько месяцев.

Тем временем княгиня Анна Данута не забывала о Збышко. Она уговорила вторую великую княгиню, Александру Земовиту, родную сестру короля, написать письмо самому магистру Тевтонского ордена с просьбой о том, чтобы он заступился перед королем за юношу и просил о его помиловании. Оставалось найти такого гонца, который, не жалея себя, взялся бы отвезти письмо в немецкие земли и как можно скорее вернулся бы назад. Мацько, ни минуты не колеблясь, взялся сделать это. Он пошел к краковскому кастеляну, упал ему в ноги и попросил обождать с казнью до его возвращения. Кастелян согласился. В тот же день Мацько собрался в путь. Перед отъездом он успел навестить Збышко и рассказал ему о появившейся надежде.

— Спасибо вам, — сказал Збышко. — Но помните, дядя; если король простит меня, то Лихтенштейн будет мой, а не ваш.

— Пока не помиловали, не давай никаких обещаний, — с гневом ответил ему Мацько. — Довольно и тех глупых обетов, которые привели тебя к плахе.

Они простились, и Збышко остался один.