Onlayn kitobni bepul oʻqing: ta muallif  Саратон, или Ошибка выжившей

Светлана Стичева

Дизайн обложки и иллюстрация на обложке: Юлия Межова

© Светлана Стичева, текст, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Глава 1. Предсказание

Похороны в Тушинске проходили по вторникам или четвергам. В тот четверг хоронили Клаву-Цветастое-Платье, самую нарядную и веселую учительницу городской музыкальной школы.

Едва расправив младенческие легкие, Клава не закричала, а запела, известив кубанскую степь о своем неурочном явлении, а молодая Клавина мать, приподнявшись на локтях в колхозной телеге и кутая в рушник голосистое чадо, качала головой: и в кого такая певунья? Когда она подросла, девочку с удивительным слухом приметили: школьная самодеятельность, а потом музучилище, и очарованный залетный Одиссей, что взял ее за руку после отчетного концерта и увез далеко-далеко, в южную долину, где течет полноводная река Сырдарья и упираются в небо скалистые горы. И была у них любовь, словно песня, и семья, и сыночек, и мечтала Клава, что поедут они все вместе на море и сфотографируются с обезьянкой.

С фотографии на памятнике – сером металлическом обелиске – удивленно смотрела большеглазая тоненькая блондинка чуть за тридцать. Я не могла оторвать взгляд от красивого Клавиного лица, едва замечая, что происходит вокруг. Впервые за свои восемь лет я не просто смотрела на похороны со стороны, а шла, как взрослая, вместе с похоронной процессией: женщинами в черных платках и мужчинами, одетыми, как на праздник, в брюки со стрелками и рубашки. У всех на рукавах были траурные черные повязки, а лица выражали деловитую печаль. Здесь были и другие дети, кроме меня. Девочек с черными бантами в волосах и мальчиков в школьных пиджаках, Клавиных учеников из музыкальной школы, привели, чтобы проститься и придать солидности процессии. Я уже слышала, что чем больше народа провожает в последний путь, тем больше уважения покойному, правда, было непонятно, как покойный об этом узнает, он же умер навсегда и взаправду.

Я стояла около дороги, которая ведет из нашего двора прямо в город и потом до кладбища, когда меня подхватила за руку и втянула в толпу идущих заплаканная женщина, немного похожая на Клаву. Мне не было страшно, а было немного грустно, но утешало то, что идти за похоронным грузовиком со спущенными бортами уж всяко приятнее, чем ехать на нем, а тем более лежа в гробу. Красный с черными рюшами гроб стоял посередине кузова, за ним – памятник, по сторонам от гроба на низеньких стульчиках сидели близкие родственники: нахохлившийся подросток и трое молодых, похожих друг на друга мужчин с одинаково прямыми спинами. Лучи послеобеденного летнего солнца пронзали до костей, распаляя душевную боль дополнительным мучением. Но даже под зонтиком тем, кто сидел в грузовике укрыться, было нельзя – так на похоронах не положено.

Встретив по дороге похоронный грузовик, другие машины съезжали на обочину, уступая проезд, или сворачивали на боковые улочки. Грузовик ехал очень медленно, так что люди шли за ним спокойным шагом, отчего вся процессия казалась похожей на большую очередь: как будто в гробу лежит не покойник, а «дефицитный товар», как говорила мама, со значением раскрывая сумку после похода по магазинам и вынимая из нее финский спортивный костюм для папы или пахнущий конфетами шампунь «Кря-кря» для меня. Такие очереди выстраивались возле авиакасс перед открытием, в отделы школьных принадлежностей городского универмага «Памир» накануне первого сентября или на остановке автобуса, который шел из Тушинска в областной центр.

Только похоронная очередь была не сварливой и нервной, а степенной и горестной, люди в ней хотели отдать, а не взять: отдать дань уважения усопшему. Когда я спросила у папы, что это значит, он ответил, что это как сказать спасибо за то, что человек был, и пообещать его помнить. А также разделить горе потери на всех. Плакать в одиночку всегда тяжелее, чем если знать, что кто-то рядом чувствует то же, что и ты.

Сразу вслед за похоронным грузовиком обычно шагал маленький оркестр: три трубы и огромный барабан, сверху которого были приделаны металлические тарелки, звонко смыкавшиеся при нажатии барабанщиком на какой-то тайный рычаг. Оркестранты всегда были очень красивыми. Летом – в белоснежных рубашках и черных брюках, весной и осенью – в блестящих атласных фраках, зимой – в элегантных шерстяных пальто. Музыку они исполняли всегда одну и ту же: траурный марш Шопена. Эти звуки, от которых у меня немедленно начинало ныть под ребрами, были привычны для города, и, заслышав их, дети с окрестных улиц сбегались поглазеть, подслушать, а потом напридумывать, насочинять и рассказывать вечером во дворе, когда стемнеет, зачарованной страхом малышне:

– А у бабы Зои, ну той, что всегда шатается, выпала из рук сетка с бутылками, и она упала на колени и заплакала по-настоящему! Из-за нее все остановились, а потом догоняли грузовик наперегонки! И кто опоздал, заходил уже ночью! А ночью на кладбище творится такое!

После этих слов обычно сбоку кто-то выскакивал с растопыренными руками и уханьем, и визжащие слушатели без оглядки мчались домой.

Доехав до кладбища, которое располагалось на бывшем пустыре совсем недалеко от последней городской улицы, грузовик остановился: дальше гроб полагалось нести на руках до могилы. Нас, детей, туда не пустили.

– Подождите немножко, – сказала заплаканная преподавательница из музыкалки, – сейчас приедет автобус, сможете в нем посидеть. А я туда и обратно, по-быстренькому!

Мы встали возле кладбищенской ограды (невысокого забора из металлической сетки) и принялись взмахивать руками, подолами прилипших к горячим ногам юбок, полами расстегнутых мальчишеских рубашек, трясти намокшими от пота волосами в попытках остудиться воздушными волнами. Но все напрасно: потревоженное марево безветренного дня лишь еще больше обжигало. Мы раскисли и присели на корточках, сложив ладони домиком на уровне лба, чтобы хоть как-то защитить глаза от слепящего солнца и кожу носа от обгорания.

Сквозь пальцы я видела за забором ровные ряды серых обелисков, которые устанавливали сразу в день похорон рядом с могилой в твердую каменистую почву, и тропинки между ними. Из растительности на кладбище были только редкие чахлые колючие кустарники с острыми шипами размером с человеческий ноготь. Кустарник-колючка рос сорняком повсеместно, и мог оцарапать до крови неосторожного торопыжку. Деревья на кладбищенском пустыре не росли, и надежды укрыться в тени не было.

Внутри подъехавшего пазика – заказанного заранее автобуса для развоза людей – было даже жарче, чем на улице. Вместе с несколькими женщинами, что тоже остались стоять возле ограды, нас первой ходкой повезли обратно в город, к дому, где жила Клава и где уже готовились поминки. Ковыряя дырку в горячем дерматиновом сиденье автобуса, я строила планы о том, что в следующий раз обязательно придумаю, как пробраться на кладбище. Я там все посмотрю и запомню, и меня будет уже не напугать вечерними рассказами, я узнаю всю правду и сама ее всем расскажу! Долго ждать не придется, в Тушинске постоянно кого-то хоронят.

Город Тушинск был мало кому известен. Так называемый «почтовый ящик», он не значился на картах СССР, относясь к режимным городам атомной промышленности, не то чтобы совсем секретным, но с пропускным режимом на въезде и выезде. Построили Тушинск после Второй мировой, на севере Таджикистана, возле урановых месторождений. Письма в закрытые города можно было слать только на абонентские ящики под номерами, отсюда пошло и название. В Тушинске было и «московское» обеспечение и магазинное изобилие – такое и не снилось жителям прочих советских городов. Полукольцом город обжимали строения Комбината – так все жители называли главное предприятие города – горно-химический комбинат.

Когда к нам впервые приехал из далекого сибирского поселка дядя Володя, папин брат с такими же, как у папы, глазами цвета голубоватой студеной воды, он ошалело крутил головой, совершая с нами воскресный обход по базару. Базаром, или Центральным рынком, в Тушинске называли одноэтажную постройку под крышей-куполом, где четыре зала-павильона соединялись между собой переходами: мясной, овощной и два непродовольственных. Продуктовый базар работал только в выходные, когда из окрестных кишлаков привозили фрукты и овощи, а также мясо и птицу из местных совхозов. Два промтоварных павильона – мебельный и хозяйственный – работали как обычные магазины всю неделю, кроме понедельника. Дядю Володю больше всего впечатлил мебельный павильон.

– Итить-колотить, да это что – румынский гарнитур? – Дядя Володя присвистнул, остановившись напротив сверкающего лаковой поверхностью и зеркалами серванта. – Вот стоит, и можно оформить? А диванов, диванов-то сколько! Тахта, кушетка, кресло-кровать. Телевизор цветной, холодильник… Юрка, ты, брат, схватил удачу за хвост! Молоток, вот не зря же столько учился.

– Мне просто повезло. – Видно было, что папе приятно, хоть он и старательно скромничал. – Пригласили с повышением, сразу на начальника отдела. Галка сперва не хотела, но и ей инженерную ставку предложили.

Папа перешел на шепот и покосился на маму. Она стояла поодаль. В модном блестящем платье и с рыжими от химзавивки кудряшками, щуря зеленые лисьи глаза, мама разглядывала висевший на стойке витрины огромный ковер, делая вид, что папу не слышит, хотя в павильоне мы были почти одни. Осмотрев ковер, мама перешла к осмотру макета современной квартиры: стенка (шкафы с антресолями, полками и зеркальным углублением для посуды), диванно-кресельный гарнитур, ковер не только под обеденным столом, но и на стульях и диване в виде ковровых накидок. Все полированное и обильно заставленное хрусталем – вазами, бокалами, салатницами. Папа с дядей Володей и мной, пристроившейся чуть позади, двинулись к соседнему продуктовому павильону.

Родители всегда забывают, как интересовались всем взрослым, когда были детьми, и не придают значения присутствию малолетних слушателей. А может, это я была такая незаметная, со своим маленьким ростом и худобой, двумя светлыми косичками и синевой под глазами, что терялась на фоне повсеместного яркого южного праздника? Так или иначе, я слышала весь разговор. Братья давно не виделись, младший Володя сначала долго служил во флоте, а потом пытался пристроиться, мотаясь по различным великим стройкам. В итоге он женился на дородной сметчице Валентине из рабочего поселка на краю сибирской тайги, где и осел, получив на семью комнату в коммуналке и должность прораба. Главным достоинством Володи было то, что он не пил. Одну рюмку в тех случаях, когда полагалось, он степенно опрокидывал, дальше спокойно отказывался, чем и был знаменит. Дородная Валя таким сокровищем дорожила, с трудом отпустила к брату всего на неделю. Поехала бы и сама, но отпуска у них все никак не совпадали.

– Понимаешь, не успела Галка институт закончить, – папа продолжал говорить полушепотом. – Высшего образования нет. Мы когда познакомились, она на вечернем училась. Я ее как увидел – так и пропал!

Дядя Володя понимающе хмыкнул.

– Поженились быстро, Полинка у нас появилась. Много болела – хронический тонзиллит, потому и худенькая такая, да еще и не ест. Может сидеть за столом хоть по часу над куриной ногой. Эх, прям беда у нас с ней!..

– Беда? – дядя Володя возмущенно дернул плечом. – Беда – это когда есть нечего, а тут…

Мы зашли в продуктовый павильон, где первым делом дядя Володя купил деревянный ящик, такой специальный, для перевозки фруктов на самолете. Ящики заполнялись красно-желтыми персиками, приторно-ароматными, и рядами потом выстраивались в аэропорту на конвейерной ленте, уносившей их в специальный багажный отсек. С такими ящиками из города уезжали все, это был лучший подарок из Средней Азии.

– Валька обрадуется! Она у меня хорошая, готовит – пальчики оближешь! Вот приедете к нам, фирменным холодцом угостит. Холодец любишь?

Дядя Володя повернулся с вопросом ко мне, и я немедленно затосковала. Разговоры о еде мне не нравились.

– Холодец мы не варим, – сказал папа, – а вот пловом я тебя сегодня накормлю!

Папа оживился. В отличие от меня, он любил и есть, и готовить. Мама к готовке относилась прохладно. Вечно ссылаясь то на усталость, то на жару, то на стирку, она была озабочена тем, чтобы накормить в первую очередь меня. Сама она ела равнодушно, без видимого удовольствия, просто чтобы закинуть что-нибудь в рот.

– Гости, что ль, будут? – спросил дядя Володя. – Или плов только для нас четверых?

В представлении дяди Володи плов был символом сабантуя, восточного праздника с песнями-плясками и кучей народа. Он уже успел попробовать на выходе из аэропорта обжигающе пузырящихся чебуреков из тонкого, как бумага, тающего во рту теста, и безоговорочно влюбился в национальную таджикскую кухню.

– Нет, без гостей, – сказал папа. – Галка в последнее время гостей-то не очень. Неприятности у нее на работе. На Комбинате у нас коллектив тесный, и от тесноты много знающий, сплетни там, то-се. Иерархия местная. Некоторые простить ей не могут, что «чертежница без вышки на инженерную ставку взобралась, да еще и начальник прямой – собственный муж». Сплетницы заводские шпыняют ее исподтишка. Злословие – оно ж как лекарство от скуки в маленьких коллективах и городах.

Папа вздохнул.

– Да, понимаю. – Дядя Володя почесал переносицу. – У нас тоже поселок махонький, как пол-Тушинска вашего. Ничего не утаишь. На что Валька у меня языкатая, так и то, бывает, ревет в подушку. Хотя Валька все больше от ревности. Я, правда, думал, что народ у вас тут покультурнее. Не всех подряд ведь приглашают. В эти ваши «почтовые ящики» сложно попасть. Кучеряво вы тут живете!

– У всякой медали есть и обратная сторона, – папа усмехнулся. – У атомной медали, сам понимаешь, какая. Правда, медицина у нас тут хорошая, высший класс. Докторов, слышал, на спецкафедрах закрытых готовят.

– А вот все одно: со мной бы ты местами не поменялся! – Володя хлопнул папу по плечу и устремился в мясной павильон. Я решила затормозить, подождать маму. От запаха мяса меня тошнило, хоть от сырого, хоть от вареного. Лишь бы они не забыли купить арбуз! Арбуз или дыня в сезон всегда были на нашем столе как и яблоки, сливы и персики, весною – черешня с клубникой, осенью – гранаты и хурма. Всего было в Тушинске в изобилии.

Маленький и уютный, чистый и зеленый, город-сказка Тушинск прятался среди отрогов Тянь-Шаня в плодородной Ферганской долине. С гор, что виднелись на северо-западе, всегда струился легкий ветерок. Он приносил вечернюю прохладу после жаркого дня, обдувал утренней свежестью лица горожан, спешивших на Комбинат, и, путаясь в густой листве деревьев, создавал непрерывный ласковый шелест. Перекликаясь с ним, журчала артезианская вода арыков – небольших оросительных каналов, сантиметров по тридцать шириной, что пролегали вдоль тротуаров по всему Тушинску. Арыки были полны водной жизнью: между булыжников и по краю нарастал сочно-изумрудный мох, по дну струились темно-зеленые волосы-водоросли, а в заводях жили головастики, улитки и лягушата. Взрослые лягушки перебирались в тень от высаженных вдоль арыков кустов лигуструма (вечнозеленого декоративного растения с кожистыми мелкими листочками и приторно пахнущими белыми щетинистыми цветами), откуда с наступлением сумерек начинали свои концерты. Многих жителей они выводили из себя, лишая сна, мне же нравилось засыпать под их рокочуще-бархатные песни. Я всегда переживала, когда видела, как мальчишки вылавливают лягушек, рыская в подстриженных по линеечке кустах, потому что потом они лягушками кидались в прохожих, хохоча из засады над внезапным испугом и вскриками. Ударяясь об асфальт, не все лягушки уползали обратно в кусты. Некоторые оставались лежать, подергивая лапами, и потом затихали, становились похожими на серые тряпочки, почти сливаясь с асфальтом. Утром дворники сметали их в кучи мусора вместе с опавшими за ночь листьями чинар.

Кое-где в арыках водились головастики. Они приятно скользили по щиколоткам опущенных в прохладную воду ног, а если поймать их стайку в сложенные лодочкой ладони, можно было ощутить забавное щекотание. Подержав немного, головастиков отпускали расти дальше, переключая внимание на лягушат.

Как-то раз я поймала и зажала в кулаке крошечного лягушонка размером с полмизинца. Он трепыхался и просился наружу, а я впервые ощутила власть над судьбой беззащитного тельца и сострадание к его беспомощности: улыбнется ли ему удача или он погибнет по прихоти того, кто сильней? Я разжала пальцы и отпустила лягушонка на свободу, испытав вдруг гордость за сделанное доброе дело. После этого я решила стать защитницей (хотя бы от дворовых девчонок) всех живых существ и растений и выговаривала подружкам, если видела их неосторожность. Больше я не обрывала цветы, не хватала живность понапрасну и старалась быть внимательной ко всему вокруг.

Когда мама откуда-то добыла разноцветные большие тома «Детской энциклопедии» и расставила их на полке под телевизором: «Только не хватай книги грязными руками!», я быстро замусолила энциклопедию до дыр. Тогда мама заполнила какие-то формуляры, и почтальонша начала вкладывать в наш почтовый ящик, помимо папиных газет, еще и журнал «Семья и школа». Там на последних страницах в рубрике «Классика живописи» всегда были цветные репродукции и истории создания известных картин. Мама выписывала этот журнал, только чтобы «ребенок приобщался к искусству», но сама не читала. Я приобщалась с удовольствием, подолгу рассматривая картины, вырезая ножницами особо понравившиеся и развешивая их с папиной помощью на стене своей комнаты. Мне очень нравилось все делать с папой. А особенно гулять по вечерам в Центральном парке.

В парке были качели, колесо обозрения и летний кинотеатр – летник, как его называли, где крутили только взрослые фильмы без «детей до шестнадцати». От основательных зданий зимних кинотеатров летник отличался отсутствием крыши и особой прелестью просмотра: на фоне звездного неба, под аккомпанемент стрекочущих кузнечиков, яркий экран казался окном в другой, таинственный и загадочный мир.

Программа прогулки у нас разнообразием не блистала: следовало обойти весь парк, вдыхая сладкий аромат цветущих акаций, остановиться, если встретишь знакомых, а потом в подходящей компании разместиться за столиками кафе. Детей отсаживали отдельно, каждому выдавалось мороженое в блестящей вазочке на тонкой ножке и бутылка лимонада на двоих. Мороженое было всегда одинаковое – жирный и сладкий пломбир, лимонад же сулил интригу: что в этот раз подвезут. Я любила «Саяны», чернявый юркий Пашка, сын папиного друга Мити, – «Дюшес», были любители «Буратино», «Ситро» и «Мандарина». Мы чинно начинали с мороженого, густого, тягучего, быстро оплывавшего в вазочке киселем, потом разбавляли его лимонадом и, пару раз зачерпнув ложкой, допивали прямо из вазочки, прилепившись губами к холодному краю и зажмурившись от удовольствия. Лимонадные этикетки мы забирали с собой, они легко отделялись и хранились потом в коробках вместе с другими предметами собирательства: календариками, сухими жуками-носорогами и камнями «куриный бог» с дырочкой посередине. Справившись со сладким, Пашка сообщал родителям пароль «гулять» и, получив отзыв «только недалеко», давал нам команду выступать на штурм акации возле кинотеатра, чтобы посмотреть короткий киножурнал, что всегда показывали в начале любого фильма. Взобравшись на дерево, мы почти ничего не видели, высокие стены кинотеатра загораживали обзор, но прекрасно слышали происходящее на экране. И отдельным удовольствием было тайком от взрослых поедать сладковатые цветы белой акации, срывая сразу кисть и потом отщипывая от нее похожие на фонарики с желтой маленькой лампочкой внутри, пахнущие медом цветочки.

– Только не глотайте! – поучал девочек толстый Эдик Шнайдер. – Надо пожевать и выплюнуть!

– Молчи, фашист! – Пашка затыкал Эдика, когда хотел, одной фразой.

Эдик краснел и надувался:

– Я не фашист! У меня мама русская!

– Ты по отчеству кто? – Пашка не унимался. – Адольфович! Вот и заройся тогда, гитлерюга!

У других немецких ребят папами были Людвиг, Эрик или Аскольд, их тоже могли обозвать фашистами, но Гитлером дразнили лишь Эдика, щекастого увальня, задумчивого мямлю. Глаза его сразу наливались слезами, он мог выкрикнуть что-то неубедительное в свою защиту, после чего отворачивался и замолкал, но не убегал и не лез в драку. Спина Эдика интереса у обидчиков не вызывала, и он странным образом продолжал всегда оставаться в компании, иногда обнаруживая полезные медицинские знания – нахватался от мамы-врача. У Эдика были многочисленные немецкие родственники, они разводили индюков и уток и, когда устраивали во дворе своего дома именины, угощали индюшиным паштетом невероятного вкуса.

Когда начинался фильм, с акации нас сгоняли строгие контролеры. Мы спрыгивали на землю и перед тем, как двинуться обратно к родителям, разглядывали парочки опоздавших на входе. Летник был традиционным местом свиданий влюбленных. Пригласить девушку именно в летник считалось негласным признанием, выражением романтических чувств. Согласие девушки означало взаимность симпатии.

– Эдька, смотри, твоя сеструха старшая, Ида! С Ринатом! – загоготал Пашка. – Немчура и татарва!

Невысокая круглолицая Ида, услышав мальчишеский смех, обиженно поморщилась и дернула за руку своего спутника, смуглого жилистого парня в светлой рубашке и серых брюках с идеально наглаженной стрелкой.

– Рина-ат…

Парень шагнул в нашу сторону, хлопнув в ладоши:

– А вот я сейчас кому-то!..

Мы бросились наутек, понимая, что шутки с Ринатом плохи. Он был самым старшим в многодетной семье без отца, работал в столовой на Комбинате и пользовался уважением. Я слышала, как к нему обращались при встрече и молодые, и старики: «Уважаемый Ринат Маратович!» Вот и Ида смотрела на него снизу вверх, приоткрыв пухлые губы, в глазах обожание: Ринат женихом был завидным, спокойным и обстоятельным, не жадным, не злым. Как поучала меня мама: «Главное, чтобы человек был хороший!» Сколько себя помню, мама готовила меня к замужеству, как к главному событию в жизни.

Ринат был из семьи татар, что осели в этих краях после депортации из Крыма в мае сорок четвертого. В Тушинске их было меньше, чем немцев. Немцы были не то из пленных, не то из специально собранных по лагерям. Считалось, что они городок и построили, после чего им разрешили остаться. А вот местных, таджиков или узбеков, мы видели только на рынке, где они торговали овощами и фруктами. В азиатах сильнее всего меня удивляло то, что они непрерывно, даже в жару, пили горячий чай из пиал с синим орнаментом и золотым ободком. Светло-желтый чай почему-то назывался зеленым, у него был кисло-терпкий вкус, и дома он у нас не приветствовался. Папа всегда заваривал черный, из пузатой бумажной коробочки с таинственной надписью «Байховый». А зеленый стоял на верхней полке кухонного шкафа, и доставали его только тогда, когда приезжала тетя Рая, мамина сестра. Она любила зеленый чай, считая его полезным для почек, и с тетей Раей никто не спорил, потому что она работала медсестрой в столице республики Душанбе.

Немецкий квартал, череда серокаменных одноэтажных домиков, был построен первыми поселенцами Тушинска и находился недалеко от нашего двора. За небольшими, по пояс, заборчиками из сетки, мы видели сухоньких бабушек в длинных старомодных юбках, поливающих жизнерадостную огненную герань, что росла под окнами. Бабушки перебрасывались между собой непонятными словами и всегда улыбались нам, детям, подсматривавшим из-за забора. Как-то раз одна бабушка пыталась угостить нас клубникой, протягивая тарелку крупных спелых ягод, но Пашка строго замотал головой, и мы не посмели. Так мы учились распознаванию «свой-чужой». Все непонятное, непохожее – это «чужое», это опасность, это нельзя. Немцы они немцы и есть, уже не враги, но кто их там знает.

А еще немецкий квартал был густо засажен фруктовыми деревьями: вишнями, яблонями и урюком. Дерево дикого абрикоса у нас в Средней Азии все так и называли – урюк, хотя дядя Володя, впервые приехав к нам в гости, долго удивлялся и поначалу даже спорил с папой, убеждая его, что урюк – это сухофрукт, сушеный абрикос, и никак иначе. Но потом он привык и к урюку, и к другим местным названиям (джида, карагач) и сам уже звал папу покурить «во дворе, на лавочке возле урюка». В отличие от собрата своего абрикоса, урюк растет вширь проворнее, чем в высоту, и имеет густую крону, что дает хорошую тень. Урюк любили высаживать во дворах, подальше от пешеходных дорожек: своими мощными корнями, что ползут далеко от ствола в поисках воды, он вздыбливает и корежит асфальт тротуаров. Поэтому на улицах азиатских городов росли, в основном, чинары, серебристые тополя и карагач, они не так портили асфальт корневой системой. Урюк зацветал весной самым первым, в конце марта, нежно-розовым цветом, не таким сочным, почти красным, как позднеапрельский миндаль. Уже в мае урюк начинал плодоносить, и окрестные дети забирались по гладким толстым ветвям, обрывая кислые сочные плоды. Объевшись зеленым урюком, можно было заработать понос, но никого это не останавливало, и даже родители наставляли детей только лишь для порядка: «Много не ешь!», понимая, что совсем запрещать бесполезно. В июне уцелевший урюк поспевал, становился оранжево-красным, по сладости обыгрывая абрикос, но уступая ему по мягкости и размеру. Главным секретом урюка были его косточки. Их кололи молотком на разложенной на полу газете, извлекая ароматное, без горчинки, ядро, что отправлялось последним в большую кастрюлю на плите с медового цвета сиропом и прозрачными половинками урюка. Это самое вкусное южное варенье, нужно лишь правильно соблюсти рецепт. И тогда зимой, достав из кладовки солнечного цвета банку с ореховой каймой у горлышка, можно вернуться в жаркое лето: сладкий запах урючного варенья мигом заполнял все пространство.

В этом немецком квартале я познакомилась с Викой.

Первый раз я увидела ее сидящей на нижней ветке урюка, на которой любила сидеть и я. Незнакомая девочка не из местных читала «Алису в Стране чудес». Она расположилась на ветке, как наездница, свесив ноги с двух сторон, и угнездив книжку на разветвлении, как на подставке. На вид ей было примерно лет восемь – ровесница. Я подошла к дереву и ревниво засопела, не зная, как согнать захватчицу. Будь это кто-то свой, я бы показала процарапанное гвоздем на ветке «Поля», и мне бы немедленно уступили – таковы были законы игры. У всех были свои любимые ветки, помеченные либо именем, либо придуманным знаком. Мальчишки делали метки на верхних ветвях, девочки обычно внизу, там, где устраивали домики, навешивая шторки из принесенных из дома шарфов и полотенец.

– Ты с какого двора? – спросила я, не найдя ничего лучше.

– У меня тут бабушка, – живо откликнулась девочка, – сама я с «Победы».

Квартал Победы находился в получасе ходьбы, никого из тех краев к нам не заносило. Все дети кучковались обычно в пределах своего двора, огороженного со всех сторон домами. Либо в пределах улицы, если дома были выстроены рядами.

У нее были веснушчатые щеки и большой лоб. Тугая косичка с розовым бантом словно бы тянула назад светлые волосы, обнажая верхнюю половину лица. Девочка-головастик бойко слезла с урюка и вдруг наклонилась к моим ногам.

– У тебя тут юбка запачкалась, дай отряхну!

Она деловито поелозила ладошкой по моей шерстяной плиссированной юбке.

– Обтерлась об штукатурку, ерунда! Хочешь яблоко?

Я взяла яблоко и сказала:

– А у меня есть такая пластинка «Алиса в Стране чудес»!

– Ух ты, а можно послушать? Меня зовут Вика Вагнер. Тебя как зовут? Я только скажу бабушке, что я к тебе в гости!

– Я Поля Пискина. Во-он из того двора.

– Поля – это Полина? Мою крестную тоже зовут Полина, мы к ней приезжали пожить прошлым летом. Ты стой тут, я сейчас.

Вика забежала в ближайший серый домик с розовыми, как ее бант, занавесками и аккуратным крылечком, через минуту, счастливая, выбежала обратно и протянула мне руку. Я сжала в ответ ее ладошку, и мы поскакали вприпрыжку по улице.

Было воскресенье, ближе к обеду, я втайне надеялась, что, если приду с подружкой, как уже бывало пару раз, мама бросится кормить гостью и отвлечется от меня. Я смогу профилонить до ужина! Так и вышло.

– Девочки, у нас сегодня пельмени! Посмотрите пока телевизор, мы еще с папой лепим.

– А давайте я помогу! – Вика улыбнулась, и ее веснушки загорелись маленькими солнышками. – Я всегда помогаю маме лепить. Пельмени, вареники и галушки!

Мама вскинула брови в удивлении, папа заинтересованно выглянул из кухни.

– Галушки?

– Я не украинка, а немка, моя фамилия Вагнер. А галушки соседка научила, а мама ее научила, как картошку жарить на утином жиру!

Тараторя, Вика села на табуретку возле кухонного стола, словно бывала у нас уже сотню раз, постелила на колени льняное полотенце и, поискав что-то глазами и не найдя, ловко подхватила раскатанный кружочек из теста.

Мы весело лепили пельмени, слушая Викины рассказы про соседок, про бабушку, которая часто болеет, и Вика носит ей молоко, про папу, который живет в другом городе, но скоро приедет, про собаку Мальву, которая вот-вот родит, поэтому надо сделать ей домик у дяди Коли, и еще про что-то очень важное из Викиной жизни. Казалось, что она была с нами всегда.

– Ой, волосики. – Вика смотрела на сваренный пельмень на вилке, не донеся его до рта. Подцепив край пельменя двумя ногтями, она быстро выдернула что-то невидимое и вытерла руки о полотенце. – А я смотрю, что у вас косынки нет. Мы всегда надеваем с мамой косынки, у нее синяя, а у меня с лютиками. Вкусные какие пельмени, мы с мясом не часто делаем, больше с капустой!

После обеда Вика собрала у всех и помыла тарелки.

– Так здорово, что у вас есть горячая вода, а у нас только бойлер в ванной, а посуду я мою холодной всегда. Большое спасибо, все было очень вкусно! Приходите к нам в гости, я маме сегодня про вас расскажу!

Наверное, в тот день все мы влюбились в Вику. Я звала ее поиграть ко мне в комнату, но Вика торопилась к бабушке, пообещав, что придет еще, или встретимся завтра возле урюка. Мы с папой проводили ее до начала немецких домиков, она помахала рукой и широко улыбнулась веснушчатой улыбкой.

Через два дня я считала Вику самой лучшей подругой. Мне было с ней радостно и легко, она все придумывала сама, мне достаточно было оказаться на подхвате. Мы спасали с ней пчел, утонувших в арыке. Покупали горячий хлеб и откусывали углы у горбушки, запивая пузырящимся в крышке бидона свежим молок