Onlayn kitobni bepul oʻqing: ta muallif Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков
Луиза Брайант
Полгода в красной России
Репортаж американской журналистки из страны большевиков
Louise Bryant
Six Red Months in Russia
An Observer's Account of Russia Before and During the Proletarian Dictatorship
George H. Doran Company, New York, 1918
© Louise Bryant, 1918
© Д. Иванов, перевод, 2026
© ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Individuum ®
Предисловие научного редактора
Шесть красных месяцев в судьбе Луизы Брайант
Имя американской журналистки Луизы Брайант (для тех, кто хотя бы раз его слышал) чаще всего вызывает ассоциации лишь с одной ее ролью. Она была супругой знаменитого журналиста Джона Рида, друга Советской России и автора знаменитых «Десяти дней, которые потрясли мир». На экране ее образ появлялся как минимум в трех экранизациях этой книги: в советском фильме «В дни Октября» (1958) с Галиной Водяницкой, в оскароносной картине Уоррена Битти «Красные» (1981) с Дайан Китон и в фильме Сергея Бондарчука «Красные колокола» (1982), где ее сыграла Сидни Ром.
Парадокс в том, что на страницах «Десяти дней, которые потрясли мир» спутница и жена Джона Рида в революционной России упомянута всего дважды, и одно из этих упоминаний представляет собой лишь ссылку на ее книгу Six Red Months in Russia. При этом сама книга, в отличие от ставших хрестоматийными воспоминаний Рида, до 2025 года никогда не переводилась на русский язык. В результате в массовом восприятии Брайант словно навсегда осталась в тени своего мужа.
При этом вся ее биография показывает, что жить в тени мужчины она не собиралась. Она стремилась к независимости и к тому, чтобы самостоятельно отвечать за свой выбор в личной жизни и карьере. Ее статьи, рассказы и стихи не нуждались в опоре на чье-то имя или авторитет, да и круг ее интересов был значительно шире революционной тематики. Брайант работала как репортер, очеркист и военный корреспондент, писала о правах женщин и международной политике, много путешествовала, ее политические взгляды тоже со временем эволюционировали.
Будущая журналистка и писательница, известная миру как Луиза Брайант, родилась под именем Анна-Луиза Моэн 5 декабря 1885 года в Сан-Франциско. Она была третьим ребенком в семье. После развода родителей, когда девочке было четыре года, мать вышла замуж за Шеридана Брайанта, и семья приняла его фамилию. Переехав в Неваду, Луиза училась в Уодсвортской средней школе, затем в Университетской школе Рино и Университете Невады, а выпускной диплом получила уже в Университете Орегона в 1909 году.
После учебы Брайант поселилась в Портленде и начала карьеру в газете Spectator – сначала как иллюстратор, затем как ведущая светской хроники. В том же 1909 году она вышла замуж за стоматолога и коллекционера искусства Пола Труллингера. В их доме вскоре стали бывать разные общественные деятели и активисты, среди которых были анархисты Эмма Гольдман и Александр Беркман. В 1912 году во многом под влиянием подруги, феминистки и поэтессы Сары Бард Филд, Брайант включилась в движение за избирательные права женщин в Орегоне, разъезжала по штату с лекциями и довольно быстро стала заметной фигурой.
Примерно в это же время Брайант впервые познакомилась со статьями Джона Рида. Его публикации в социалистическом журнале The Masses произвели на нее сильное впечатление.
Их встреча в 1914 или 1915 году стала поворотным моментом. В 1916 году она переехала к Риду в Нью-Йорк и в том же году оформила развод. Пара поселилась в Гринвич-Виллидж, легендарном районе художников, поэтов и политических радикалов. Здесь Брайант дебютировала в театре как драматург и начала публиковать статьи и стихи в The Masses. Летом 1916 года вышло ее сочувственное эссе о Пасхальном восстании в Ирландии под названием «Революция поэтов». Осенью того же года Брайант и Рид официально поженились.
Летом 1917 года Брайант получила свое первое зарубежное журналистское задание от информационного агентства Bell Syndicate – написать серию репортажей с европейского фронта. Она отправилась во Францию как военный корреспондент и провела там несколько недель, главным образом в Париже. Все это время журналистка пыталась получить разрешение французских властей на посещение Западного фронта, однако в итоге ей все же отказали из-за недостаточного журналистского стажа и того, что она была женщиной. Брайант писала Риду, что строгая цензура позволяет ей сообщить лишь самую общую информацию: «Здесь все изменилось, каждый аспект изменился за последние три месяца»[301].
И все же ее статья, где она описала свое путешествие через океан, вышла в New York American 8 июля 1917 года под заголовком «Женщина рассказывает о битве лайнера с подводной лодкой». После возвращения в США Брайант и Рид подготовили совместную статью «Новости из Франции», опубликованную в The Masses в октябре 1917 года и ставшую главным материалом номера.
В это время супруги уже находились в сердце революционной России. Джон Рид, хорошо известный своими радикальными взглядами, с трудом смог найти аккредитацию и средства на поездку. Луиза Брайант, напротив, получила разрешения почти без препятствий, в том числе аккредитации от Metropolitan, Seven Arts и Every Week. Она продолжила сотрудничество и с Bell Syndicate, охотно отправившим корреспондентку для подготовки материалов с «женским взглядом на революцию»[302].
Американцы прибыли в Петроград за два месяца до Октября. Прошло уже полгода после падения монархии, и в стране стремительно нарастала поляризация между левыми и правыми силами. Политическая ситуация менялась почти ежедневно, напряжение росло, а власть Временного правительства становилась все более шаткой. В июле 1917 года леворадикальные силы предприняли попытку свергнуть правительство. Ответственность за беспорядки в Петрограде была возложена на большевиков, многие из них оказались в заключении, другие перешли на нелегальное положение. Уже по дороге в Россию Брайант и Рид стали получать тревожные сообщения о выступлении генерала Корнилова и его попытке установить военную диктатуру. Журналисты оказались в самой гуще событий, которые могли в любой момент перерасти в решающую развязку.
За четыре месяца, проведенных в России – а не шесть, как сказано в названии ее будущей книги, – Луиза Брайант смогла взять интервью у ведущих фигур эпохи: Александра Керенского, Льва Троцкого, Александры Коллонтай, Екатерины Брешко-Брешковской, Марии Спиридоновой. Кроме того, она неоднократно рисковала жизнью, чтобы оказаться в самом центре событий и понять точку зрения как простых людей, так и лидеров. «Большевики овладели Петроградом, и Джек [Джон Рид] и я были частью всего этого», – позже с гордостью написала Луиза в неопубликованных мемуарах[303].
Все увиденное и услышанное Брайант позже легло в основу ее книги, но она писала не только по памяти. Во время пребывания в России журналистка вела своеобразный дневник: делала полевые заметки, фиксировала имена, фрагменты разговоров, цитаты из речей и детали происходящего. Эти записи оставались неизвестны исследователям вплоть до 2004 года, когда дочь Брайант передала их в архив. Всего сохранилось три блокнота, исписанных карандашом, которые охватывали весь период ее пребывания в России в 1917–1918 годах. Именно из этих записок позднее и сложилась книга «Полгода в красной России».
Может показаться удивительным, но при всей подробности этих записей ни Брайант, ни Рид поначалу совсем не владели русским языком. Однако языковой барьер не оказался серьезной преградой. Они разучивали разговорные выражения, а иногда объяснялись жестами. Многие из их русскоязычных собеседников говорили по-английски, по-французски или по-немецки. Кроме того, журналисты могли рассчитывать на помощь политиков Владимира «Билла» Шатова, Александра «Алекса» Гомберга, Бориса Рейнштейна и других, которые до революции провели много лет в США. Тем не менее Брай-ант чувствовала себя не вполне уверенно. Она даже записала в блокноте: «Идея для пьесы – персонаж, который не говорит на языке и все время ищет в словаре то, что хочет сказать»[304].
Из записок видно, что некоторые первые впечатления Брайант позднее в книге звучали иначе. Приехав в Россию, она относилась с заметной симпатией к ряду противников большевиков. О Керенском она записала: «Керенский умеет вдохновлять. Если бы у него была жизненная воля Т[еодора] Р[узвельта], он мог бы повести за собою Россию»[305]. В другом месте о нем же и старой революционерке Екатерине Брешко-Брешковской, с которой Брайант была хорошо знакома: «Есть что-то бесконечно печальное в судьбе, которая увела Баб[ушку] и Керен[ского] из жилища народа в обитель князей»[306].
С долей сочувствия она пишет даже о правом политике Владимире Пуришкевиче и министре иностранных дел Временного правительства Михаиле Терещенко, которые вскоре должны были предстать перед новой властью: «Никто не может предположить, как революционный трибунал поступит с этими несчастливыми политиками»[307]. В этих словах слышится, конечно, не поддержка их взглядов, но человеческое сострадание.
И напротив, в блокнотах встречаются резкие высказывания о большевистских лидерах, которые не вошли в книгу. Во время речи в Смольном Ленин произвел на Брайант неприятное впечатление: «Он лысый, маленький и бледный, с ирландским лицом, красным носом, маленькими усами, черными бровями, скорее похож на маленького ирландского районного политика или бармена [bartender]»[308].
Еще более резкой по тону выглядит запись о Троцком, датированная 16 декабря 1917 года: «Прошлой ночью Троцкий произнес свою „гильотинную речь“. Сказал, что в ней [гильотине] может возникнуть необходимость, и аудитория кричала: „Это необходимость!“ Впервые столь осознанный призыв к террору был встречен одобрением. Везде чувствуется, что [атмосфера] становится напряженнее, но иначе, чем когда-либо прежде»[309]. Дневниковая запись показывает совсем иной, чем в книге, эмоциональный отклик на выступление Троцкого. Мы видим здесь тревогу от того, насколько легко аудитория приняла его призыв.
Отдельные фрагменты дневников Брайант представляют собой подробные зарисовки с мест событий; некоторые из них вошли в книгу почти без изменений. Например, описание перестрелки на Исаакиевской площади, в которую она попала о время юнкерского выступления, или «красные похороны» в Москве, где журналистка детально передала эмоциональное состояние траурного шествия.
Особый интерес представляют интервью, которые Брайант записывала почти дословно. Блокноты содержат обширные заметки о встрече с Марией Спиридоновой. Можно даже сказать, что это черновик будущей статьи, которая позже вошла в книгу. Еще один значимый эпизод, почти целиком вошедший в книгу, – разговоры с женщинами из Петроградского женского батальона смерти. Доля совпадений с опубликованным текстом показывает, что книга во многом основана на непосредственных впечатлениях и первичной фиксации событий.
На страницах этих блокнотов Брайант уже размышляет о будущей книге или по крайней мере серии статей. В ее набросках встречаются возможные темы: заговор большевиков, первые месяцы большевистской диктатуры, женский вопрос. Именно последняя тема явно занимала активистку борьбы за права женщин больше других. По книге хорошо видно, что Брайант внимательно наблюдает за тем, как меняется положение женщин в революционной России. Эта тема для нее – не периферийный сюжет. Она пыталась понять, как революция отражается на жизни женщин разных социальных слоев.
Судя по дневнику, именно так Брайант видела свою будущую книгу. «Необходимо получить „Женскую историю“», – пишет она, помня свое журналистское задание. В другом месте журналистка уточняет замысел: «„Женская история“ должна называться „Равенства“ [Equalities], представляя все стороны без [собственного] мнения»[310]. В блокнотах сохранился даже набросок структуры будущей книги. Рабочим названием было «Женщины революции», и на тот момент она задумывалась как серия портретов: Екатерина Брешко-Брешковская, Мария Спиридонова, Александра Коллонтай, Софья Панина, Ольга Каменева, Вера Фигнер, Анна Вырубова, Анастасия Биценко и другие[311]. Судя по списку, Брайант стремилась представить всю политическую палитру России через женские судьбы. В полной мере этот проект не был реализован, но его концепция частично воплотилась в этой книге, где интервью с женщинами становятся важными смысловыми опорами.
Брайант покинула Петроград в начале февраля 1918 года. Джон Рид остался в России и, казалось, вовсе не собирался возвращаться. Он работал в Бюро международной революционной пропаганды, где, в частности, помогал переводить на английский язык первые декреты советской власти. Кроме того, Рид участвовал в подготовке материалов для немецкоязычных изданий Die Fackel и Die Russisch Revolution in Bildern («Русская революция в картинках»), предназначенных для распространения среди немецких солдат.
А Брайант, вернувшись в США, немедленно начала писать о России. Уже с апреля 1918 года в Philadelphia Public Ledger выходит серия из тридцати двух ее статей, которые затем перепечатываются более чем сотней газет по всей территории США и Канады. Почти мгновенно Брайант становится звездным репортером и одним из американских экспертов по Советской России. Собранные вместе, эти тридцать два очерка были опубликованы в октябре 1918 года в виде книги под названием Six Red Months in Russia.
Почти одновременно выходит книга «Красное сердце России» корреспондентки San Francisco Bulletin Элизабет «Бесси» Битти, с которой Рид и Брайант близко общались в Петрограде; она вернулась в США на одном корабле с Луизой. Хотя Битти и Брайант пережили многие события вместе, например наблюдали падение Зимнего дворца, их книги очень сильно различаются. Бесси Битти прежде всего рассказывает о том, что происходит с ней самой: ее книга построена вокруг опыта журналистки в Петрограде, наблюдающей революцию и жизнь американской колонии в городе. Ее интерес сосредоточен на событиях, которые она видела вокруг себя.
Луиза Брайант, как видно из из подзаголовка книги (an Observers Account of Russia), позиционирует себя как наблюдатель. Она стремится понять не только ход событий, но и людей, которые в них участвуют. Ее текст тяготеет к интервью, демонстрации личностей, характеров и голосов. Она разговаривает с героями и героинями революции, слушает их истории, пытается сблизиться с ними, добиться эмоционального отклика. Если Битти описывает революцию как политический процесс, то Брайант фиксирует ее как человеческий опыт, в котором частные судьбы становятся не менее важными, чем события на улицах и в правительственных кабинетах.
Книга Джона Рида, все-таки вернувшегося в США в апреле 1918 года, была опубликована только в марте 1919 года. «Десять дней, которые потрясли мир» еще больше отличались от воспоминаний его коллег. В предисловии он сам назвал свою книгу «сгустком истории»[312]. Рид старательно собирал документы эпохи, которые привел в книге. Он стремился написать по-настоящему эпическую историю, не скрывая симпатий к большевикам. Это романтическое произведение до сих пор читается как яркий документ эпохи. Луиза же больше стремилась передать фактуру повседневной русской жизни в дни революции. В ее книге можно найти живые, часто полные юмора бытовые зарисовки и кровавые эпизоды. И в этом смысле она и сегодня представляет большой интерес.
И тогда, осенью 1918 года, книга Six Red Months in Russia имела большой успех. Даже те рецензенты, которые считали взгляд Брайант чрезмерно благожелательным к большевикам, признавали ее талант наблюдателя, прямоту повествования и умение работать с деталями[313]. А читатели, симпатизировавшие Советской России, были в полном восторге. Активистка рабочего и женского движения Анна Луиза Стронг писала Брайант сразу после выхода книги: «Вы умеете передавать идеализм и заставлять его сиять, не превращая его в нечто запредельно недостижимое или в явление из духовного мира, как это делает [Линкольн] Стеффенс. Вы показываете человеческий фон – то, что происходит с обычными людьми на улицах… Ваша убедительная картина – именно то, что сейчас нужнее всего»[314].
В начале 1918 года, когда Брайант вернулась в США, общественная атмосфера уже была насыщена подозрением и враждебностью к левым. В ответ на развернувшуюся кампанию против «большевистской угрозы» Анна Луиза Стронг организовала для Брайант масштабное лекционное турне под названием «Правда о России». Луиза открыто выступала в поддержку Советской России, участвовала в протестах Национальной женской партии в феврале 1919 года, была арестована, а после освобождения дала показания перед Судебным комитетом Сената, который расследовал угрозу, якобы исходящую со стороны российских большевиков и их сторонников. Это был период работы печально известной комиссии сенатора Ли Овермана, когда в публичное обращение вводились сомнительные и откровенно поддельные «доказательства» – например, «документы Сиссона» или так называемый декрет об обобществлении женщин.
Давая показания комиссии, Луиза Брайант отрицала утверждение, будто советская власть в России представляет собой лишь хаос. Она говорила, что не считает советскую систему абсолютной диктатурой, как это пытались представить допрашивающие, а понимает ее как диктатуру большинства над меньшинством, характерную для переходного периода[315]. При этом Брайант решительно отказывалась давать личную политическую оценку происходящему. Она подчеркивала, что никогда не стремилась поддерживать большевиков, но выступала за право России на самоопределение[316].
Луиза Брайант и Джон Рид продолжали свою активистскую и журналистскую деятельность в США. Но уже в октябре 1919 года Рид вернулся в Советскую Россию, собирая материалы для новой книги. Брайант смогла приехать в Москву, чтобы встретиться с мужем, только в августе 1920 года как корреспондент International News Service. Однако всего через несколько недель после воссоединения Джон Рид скончался от тифа. Его прах был с почестями захоронен в Кремлевской стене.
Потеря мужа стала для Луизы Брайант серьезной утратой. Она полностью погрузилась в работу и вскоре отправилась в длинное путешествие по степям Киргизии, Туркестану и Бухаре вплоть до границ Персии и Афганистана. Она собирала материалы для медиагруппы Hearst о жизни и политической ситуации в регионе. После двух месяцев поездки Луиза вернулась в Москву считая себя почти экспертом по восточному вопросу.
Вернувшись в США в середине 1921 года, Брайант взялась за работу над своей второй книгой «Зеркала Москвы». Она построена как серия портретов советских политических деятелей. В ней представлены не только такие известные фигуры, как Ленин, Троцкий, Коллонтай, Луначарский, но и тогда менее заметные для зарубежной аудитории Литвинов, Калинин,
Петерс. Отдельные очерки посвящены бывшему лидеру Османской империи Энвер-паше и патриарху Тихону.
В последующие годы Брайант зарекомендовала себя как успешный международный репортер. В 1923 году она одной из первых получила интервью у Бенито Муссолини, только что пришедшего к власти в Италии, а затем подготовила материалы о его политическом противнике Габриэле Д’Аннунцио. Позднее агентство International News Service направило ее в Константинополь, где она освещала становление новой Турции и встретилась с Мустафой Кемалем. В те же годы Брайант взяла редкое интервью у свергнутого греческого короля Константина, а затем у его сына Георга II. Ее последняя известная публикация «Турецкий развод», вышедшая в августе 1925 года, была посвящена женскому движению в Турецкой республике.
Из интервью, которое Луиза Брайант дала New York American 11 сентября 1926 года, видно, что в этот период она уже не испытывала особой симпатии к наследникам Ленина, хоть и сохраняла левые взгляды. Она говорила: «Если посмотреть на карту, станет ясно: итогом войны, похоже, стала диктатура, а не та демократия, за которую кровью и деньгами была заплачена такая огромная цена. На юге Испания, Италия, Турция с диктаторами. На востоке, в направлении России, высшего примера диктатуры, находятся Венгрия и Польша. А на севере – Бельгия, где королю даны диктаторские полномочия… Я ожидаю, что Россия станет одной из самых консервативных стран мира, и, по-моему, все признаки указывают именно на это…»[317]
К этому времени Брайант уже жила в Париже вместе с писателем и будущим дипломатом Уильямом Буллитом. В 1924 году они поженились, и у них родилась дочь. Постепенно Луиза перестала заниматься репортажами и все больше сосредотачивалась на различных литературных проектах, которые никогда не были закончены. Богемный и роскошный образ жизни рядом с состоятельным Буллитом прежнее радикальное окружение журналистки восприняло как предательство ее идеалов молодости. Реакция Эммы Гольдман на смерть Брайант в частном письме Александру Беркману была особенно язвительной: «Конечно, Линкольн Стеффенс был прав, когда сказал о Луизе, что она никогда не была коммунисткой – она просто спала с коммунистом»[318].
Однако и в новом кругу Брайант оказалась чужой. Радикальная журналистка выбивалась из окружения Буллита, состоящего из выпускников престижных университетов и представителей высшего среднего класса. В результате она утратила прежние связи, но так и не вошла в новый круг.
К 1926 году у Брайант обнаружилось редкое и мучительное заболевание – болезнь Деркума – и она постоянно уезжала на лечение в санаторий Баден-Бадена. Болезнь сопровождалась приступами боли, раздражительностью, депрессией и эпизодами психического помрачения, что усугублялось злоупотреблением алкоголя, который она, вероятно, использовала для уменьшения страданий. В 1930 году Буллит добился развода и получил единоличную опеку над дочерью, ссылаясь на алкоголизм Брайант и ее связь с писательницей Гвен Ле Галльен.
После развода наступил период нищеты. Живя в Париже, Брайант все же продолжала работать, прежде всего над сохранением обширного архива Джона Рида, сотрудничая с исследователями из Гарварда. 6 января 1936 года журналистка умерла от кровоизлияния в мозг.
Еще при жизни имя Луизы Брайант оказалось почти забыто. Лишь значительно позже исследователи вновь обратились к ее письмам и статьям и начали пересматривать роль Брайант как репортера, писательницы и свидетельницы революции. Несмотря на исторический антураж, книга Six Red Months in Russia удивительно современна по интонации и приемам. По сути, Брайант создает репортаж присутствия, когда автор не наблюдает с безопасной дистанции, а становится частью происходящего и фиксирует события изнутри. Внимание к голосам людей, сценичность, работа с деталями, соединение политического и повседневного сближают книгу со стилем современной документалистики.
Не менее очевидно и феминистское измерение текста. Брайант пишет историю борьбы женщин за свои права, последовательно давая слово женщинам разных взглядов и социальных положений и вплетая их опыт в политическое повествование. Революция, которую принято изображать через мужские фигуры, у нее оказывается населена женщинами, и их присутствие не исключение, а норма.
Публикация русского перевода возвращает книге Брайант то место, которого у нее не было в русскоязычном культурном пространстве больше столетия. За сто лет образ революции многократно менялся, но человеческое измерение событий, которое она видела так остро, остается актуальным и сегодня. Этот текст дает возможность услышать живые голоса, почувствовать дыхание времени и взглянуть на революцию глазами человека, еще не знавшего ее исхода.
Константин Тарасов, кандидат исторических наук
В оригинале: «a slice of intensified history» (Reed J. Ten days that shook the world. New York: Boni and Liveright, 1919. P. VII).
Там же.
Louise Bryant Papers. Folder 100.
Stansell C. Louise Bryant Grows Old // History Workshop Journal. 2000. № 50. P. 178.
Gardner V. Friend and lover. P. 259–260.
Bolshevik propaganda. P. 506.
Bolshevik propaganda: Hearings before a subcommittee of the Committee on the Judiciary, United States Senate, Sixty-fifth Congress, third session and thereafter, pursuant to S. Res. 439 and 469: February 11, 1919, to March 10, 1919. Washington: Government Printing Office, 1919. P. 505.
Mickenberg J. L. American girls in red Russia: Chasing the Soviet dream. Chicago; London: University of Chicago press, 2017. P. 166–167.
Gardner V. Friend and lover. P. 146; Dearborn M. V. Queen of Bohemia. P. 112.
Gardner V. Friend and lover: The life of Louise Bryant. New York: Horizon press, 1982. P. 74.
Louise Bryant Papers. Folder 100.
Louise Bryant Papers. Folder 98.
Louise Bryant Papers. Folder 100.
Louise Bryant Papers. Folder 98.
Louise Bryant Papers. Folder 98. Научный редактор благодарит за помощь с расшифровкой некоторых записей из дневников Антуанетту Нору Клейпул, которая в настоящий момент готовит к публикации биографию Луизы Брайант, основанную на архиве журналистки.
Louise Bryant Papers (MS 1840). Sterling Memorial Library. Box 15. Folder 98.
Dearborn M. V. Queen of Bohemia: The life of Louise Bryant. New York: Houghton Mifflin Company, 1996. P. 84.
Gelb B. So short a time: A biography of John Reed and Louise Bryant. New York: Norton & co., 1973. P. 144.
Посвящаю эту книгу любимому бродяге, Джону Риду, с выражением привязанности.
Предисловие
Я прошу об одолжении у того, кто прочитает эту кипу историй, собранных на краю Азии, в мистической стране летних белых ночей и долгих зимних сумрачных дней, где события, которые до сих пор только грезились или смутно замышлялись для будущих веков, внезапно стали реальностью. Я прошу читателя вспомнить свое снисходительное расположение духа, когда он вечером садится под абажуром, чтобы почитать какие-нибудь прекрасные старинные легенды, как он сознательно переносится из этого мира в другой, не более похожий на наш, чем бледная луна. Он должен вспомнить, что, читая древние предания, делает это непредвзято, спокойно, ни разу не отбросив книгу и не выругавшись из-за того, что какой-то древний царь вступил со всеми своими доблестными воинами в другую страну, не получив даже паспорта от Госдепартамента.
У нас в Америке бытует слишком очевидное предубеждение против России. И оно, согласитесь, рождено страхом. В России произошло что-то странное и зловещее, оно грозит уничтожить нашу нынешнюю цивилизацию, а мы инстинктивно боимся перемен – к добру или к худу. Мы цепляемся за наши удобства, наши старые жизненные привычки и ценности… Есть среди нас те, кто шепчет, что эти перемены приведут к хаосу и тьме, а есть и те, кто утверждает, что это лишь золотой свет, который, вспыхнув крошечным огоньком, облетит землю и озарит ее счастьем. Но решать это не мне. Я всего лишь посланница, которая кладет перед вами свои заметки, пытаясь передать картину того, что я видела – и что увидели бы вы, будь вы рядом.
В те полгода, о которых я пишу, я чувствовала, будто постоянно становлюсь свидетельницей событий, которые должны были произойти лишь несколько столетий спустя. Я снова и снова поражалась и удивлялась. Но мне следовало быть готовой к сюрпризам. Все мы чувствовали глубокие подводные течения, которые меняют ход привычного потока событий. Великая война не могла не изменить мир – некоторые общественные движения должны получить толчок вперед, другие – замедлиться. Я говорю, в частности, о социализме.
Социализм уже здесь, нравится нам это или нет, – так же, как и избирательное право для женщин, – и с каждым годом распространяется все шире. Социалистическое государство в России – свершившийся факт. Мы больше не сможем назвать его пустой мечтой бородатых философов. И если его рост напоминал внезапное появление гриба из-под земли, если оно должно рухнуть из-за своей преждевременности, оно все же существует и неизбежно окажет огромное влияние на все, что ждет нас впереди. Учитывая это, есть не меньше оснований полагать, что советская республика Россия выстоит, чем причин считать, что она рухнет. Но важнее всего то, что она не падет от внутреннего[319] давления. Только внешнее, иностранное, враждебное вмешательство может ее разрушить.
На сером горизонте человеческого существования маячит великий гигант по имени Сознание рабочего класса. Он громоподобным шагом шествует по всем странам мира. Спасения нет, мы должны выйти и встретить его. Только от нас зависит, превратится ли он в отвратительное уродливое чудовище, требующее жертв, или же станет спасителем человечества. Мы должны проявить огромную дальновидность, терпение, понимание… Мы должны приложить искренние усилия, чтобы понять, что происходит в России.
И я, видевшая рассвет нового мира, могу лишь с благоговением представить вам свои отрывочные и разрозненные заметки. Мне кажется, будто я отправилась собирать камешки и нашла жемчужины…
Глава 1
По дороге в Россию
Когда новость о русской революции полыхнула по первым полосам всех газет мира, я решила отправиться в Россию. Решение пришло внезапно, совершенно спонтанно. По привычке я сунула немного мелочи в маленький газетный киоск на углу, и торговец протянул мне вечернюю газету[320]. Там, среди ревущего вокруг меня большого города, я прочитала первое сообщение, и меня охватило теплое чувство глубокого счастья.
Моим спутником был молодой русский с Ист-Сайда[321]. Я повернулась, чтобы заговорить с ним, но он, словно безумный, уставился на большие черные буквы заголовка; его глаза вылезли из орбит. Вдруг он выхватил у меня газету и стремглав помчался по улице. Три дня спустя я встретила его – он по-прежнему со всеми обнимался, плакал и рассказывал хорошие новости. Он три года провел в Сибири…
В начале августа я покинула Америку на датском пароходе United States. В первую ночь с высоты палубы первого класса я слышала, как возвращающиеся третьим классом эмигранты пели революционные песни. В следующие дни я проводила бóльшую часть времени там, внизу; они были единственными людьми на судне, которым не было смертельно скучно. Около сотни человек, в основном – евреи из черты оседлости[322]. До того как они сбежали в Америку, их преследовали, грабили, над ними всячески измывались, но они как-то сохранили величайшую любовь к своей Родине. Тогда я не могла этого понять. Теперь понимаю: Россия крепко привязывает к себе даже иностранных гостей.
Путь обратно в Россию был для них очень долгим. Из-за них нас на неделю задержали в Галифаксе[323]. Каждое утро на борт приходили британские офицеры, досматривали и еще раз досматривали всех. Происходили трогательные и печальные случаи. Одна старуха отчаянно цеплялась за письма умершего сына. Она прятала их в самых разных неожиданных местах, навлекая на себя подозрения. Одного юношу решили задержать – он упал лицом на палубу и громко рыдал, словно ребенок. Все они были в состоянии нервного страха; Россия была так близко и в то же время так далеко. Их задерживали снова и снова – в Христиании[324], в Стокгольме, в Хапаранде[325]. Я увидела одного из них в Петрограде пять месяцев спустя. Он только что прибыл…
Когда мы оставили Стокгольм позади, мое любопытство росло с каждым часом. Пока наш поезд мчался по безбрежным нетронутым лесам Северной Швеции, я едва могла держать себя в руках. Скоро я увижу, как самая большая и самая молодая демократия учится ходить, растягиваться, играть мускулами – без оков! Нам, разным людям, случайно оказавшимся вместе, предстояло наблюдать за смелой попыткой новой республики[326] утвердиться, испытывая самые разные чувства.
В тот день, когда мы добрались до границы, все в вагоне засуетились с первыми лучами солнца, готовясь к пересадке. Дождь горестно стучал в окна вагона, пока мы ели нашу скудную пищу, состоявшую из кислого ржаного хлеба и слабого кофе. Большинство из нас провели в пути уже месяц и были утомлены путешествием. Мы могли лишь гадать, что случилось в России – с тех пор, как появились сообщения о германском наступлении на Ригу[327], которым верили лишь наполовину, в Швецию не просочилось никаких новостей.
Маленький паром, доверху нагруженный багажом, перевез полный поезд пассажиров через темные мутные воды между Хапарандой и Торнео[328], высадив нас на окраине Финляндии унылым серым сентябрьским утром. Постоянный моросящий дождь добавлял нам немало неудобств. Как только мы сошли на берег, я впервые увидела русскую армию: огромные великаны, в основном рабочие и крестьяне, в старой форме цвета грязи, с которой тщательно вычистили все символы царизма. Латунные пуговицы с императорскими гербами, золотые и серебряные погоны, награды – все это заменила простая нарукавная повязка или кусок красной ткани. Я заметила, что все они курили, не отдавали честь и что часовые сидели на стульях с крайне веселым видом. Военный лоск, казалось, сошел на нет. Что заняло его место?
Как только мы спустились с парома, началась неразбериха. Какая-то женщина в волнении заговорила по-немецки. Затем, когда обнаружилось, что в ее паспорте нет визы из Стокгольма, ее грубо протащили обратно через всю очередь. Она кричала, что у нее нет денег, что никто не сказал ей, что нужна виза, и что ее трое детей голодают в России. Ее тонкий истеричный голос срывался и постепенно затихал.
Высокий седобородый старец, который возвращался на родину после вынужденного тридцатилетнего отсутствия, метался от одного солдата к другому.
– Как вы, дорогие? Из какого вы города? Как давно вы здесь? Ах, как я рад вернуться!
Он бегал от одного к другому, не дожидаясь и не ожидая ответа. Солдаты снисходительно улыбались, хотя по какой-то загадочной причине оставались очень серьезны. Наконец один из них нетерпеливо взмахнул рукой.
– Послушай, дедушка, – сказал он строго, но не враждебно, – разве ты не знаешь, что в России сейчас есть дела поважнее, чем семейные встречи?
Старик уловил какой-то скрытый смысл в его словах и выглядел ужасно сбитым с толку. Он много лет торговал радикальными книгами в Лондоне и был погружен в них с головой. Он не был готов к действию; он возвращался домой, словно в тысячелетнее царство Христа, чтобы спокойно умереть в свободной, умиротворенной и радостной России. На его старом лице промелькнуло предчувствие страха. Он взволнованно схватил солдата за руку.
– Да что ты говоришь? – воскликнул он. – Разве Россия не свободна? Разве не грядут счастье и мир?
– Теперь начинается работа, – закричали солдаты. – Теперь будет еще больше сражений и еще больше смертей! Вы, старики, никогда не поймете, что дело далеко от завершения. Разве нет врагов вовне и предателей внутри?
Старик-эмигрант внезапно съежился и осунулся.
– Скажите мне, – прошептал он, – в чем же беда?
В ответ они указали на доску объявлений, на которой только что была наклеена прокламация. Мы присоединились к небольшой взволнованной группе и прочли:
Всем-всем-всем
26 августа (8 сентября по нашему календарю)[329]генерал Корнилов[330]прислал ко мне члена Государственной думы В. Н. Львова с требованием передачи ему всей полноты гражданской и военной власти, с тем чтобы им будет составлено новое правительство для управления страной.
Действительность полномочий члена Государственной думы – сделать такое предложение – была подтверждена затем генералом Корниловым при разговоре со мной по прямому проводу[331]. Усматривая в предъявлении этого требования, обращенного к Временному правительству, желание некоторых кругов общества воспользоваться тяжелым положением государства для установления в стране государственного порядка, противоречащего завоеваниям революции, Временное правительство признало необходимым для спасения Родины, свободы и республиканского строя принять скорые и решительные меры, дабы в корне пресечь всякие попытки посягнуть на Верховную власть в государстве и на завоеванные революцией права гражданина. Эти меры мною принимаются и о таковых мерах население будет поставлено в известность. Вместе с тем приказываю генералу Корнилову сдать должность Верховного Главнокомандующего генералу Клембовскому, главнокомандующему армиями Северного фронта, преграждающего путь к Петрограду. Генералу Клембовскому временно вступить в должность Верховного Главнокомандующего. Объявить город Петроград и Петроградский уезд на военном положении в силу данной телеграммы. Призываю всех граждан к полному спокойствию и сохранению порядка, необходимого для спасения Родины. Всех чинов армии и флота призываю к самоотверженному и спокойному исполнению своего долга защиты Родины от врага внешнего![332]
(подпись) Министр-председатель Керенский[333]
Итак, я прибыла в момент наивысшего подъема контрреволюции! Корнилов шел на Петроград. Город находился на военном положении. В этот самый момент за городом рыли окопы. Телеграмма от Керенского пришла два дня назад. Что же произошло с тех пор? Дикие слухи сменялись еще более дикими. Преувеличений было так много, что каждое новое сенсационное сообщение полностью меняло представление о том, что происходит в стране. Мы ходили взад и вперед по вокзалу под усиленной охраной, словно заключенные…
Царил полный беспорядок; паспорта и багаж проверяли снова и снова. Меня отвели в маленькую холодную плохо освещенную комнатку, которую охраняли шестеро солдат с длинными внушительными штыками. В комнате была коренастая русская девушка. Она жестом попросила меня раздеться. Я так и сделала, не переставая недоумевать. Когда я разделась, она без всякого осмотра приказала мне снова одеться. Я была заинтригована. «Это просто правило», – сказала она, улыбаясь при виде моего непонимания.
Я встретила английских офицеров, которые советовали мне не продолжать путь. «Немцы взяли Ригу и уже переправились через Двину; когда они доберутся до Петрограда, они вас порежут на куски!» С такими мрачными прогнозами я покинула приграничный город и помчалась дальше сквозь ровную однообразную Финляндию…
Город-порт в Канаде, входившей тогда в состав Британской империи. В годы Первой мировой войны Галифакс фактически выполнял функции имперского пункта контроля и досмотра пассажиров, следующих из США в Европу.
Черта постоянной еврейской оседлости – граница территории на западе Российской империи, за пределами которой, за некоторыми исключениями, не разрешалось постоянное проживание лицам иудейского вероисповедания.
Район Нью-Йорка на юго-востоке острова Манхэттен, в начале XX века один из главных центров расселения иммигрантов, в том числе большой общины евреев из Восточной Европы.
Первые сообщения о Февральской революции в России появились в нью-йоркских газетах 15 марта 1917 года (соответствует 2 марта старого стиля, который использовался в России за пределами Великого княжества Финляндского). См., например: Czar overthrown in Russia; Rebels drive out proGermans // The Evening World (New York). 1917. 15 March.
Примечание в скобках добавлено Брайант.
Ныне Торнио.
Рижская операция продолжалась с 19 по 26 августа (с 1 по 8 сентября) 1917 года. Российская армия оставила Ригу 21 августа (3 сентября).
Временное правительство провозгласило Россию республикой 1 (14) сентября 1917 года.
Населенный пункт в Швеции, где находился пункт пересечения границы с Российской империей.
Ныне Осло.
Здесь и далее курсив добавлен согласно первому изданию.
Александр Керенский (1881–1970) – социалист-революционер, адвокат, в 1912–1917 годах – депутат Государственной думы, где возглавлял фракцию трудовиков. Во Временном правительстве вначале министр юстиции, затем военный министр, с июля 1917 года – министр-председатель.
C некоторыми сокращениями и небольшими изменениями приведен текст правительственного объявления, разосланного по телеграфу 27 августа (9 сентября) 1917 года. Ср., напр.: Объявление // Вестник Временного правительства. 1917. 29 августа; Телеграмма Министра Председателя А. Ф. Керенского // Народная нива (Гельсингфорс). 1917. 11 сентября.
Брайант ошибочно переводит это как «по прямой телефонной связи». Разговор между Керенским и генералом Корниловым 26 августа (8 сентября) 1917 года проходил по прямой телеграфной линии.
Лавр Корнилов (1870–1918) – российский офицер, генерал от инфантерии. В 1917 году – верховный главнокомандующий российской армией. Сторонник жесткой военной дисциплины и восстановления порядка. В конце августа 1917 года начал выступление против Временного правительства. Один из основателей Белого движения. Погиб в апреле 1918 года при штурме Екатеринодара.
Глава 2
От границы до Петрограда
Никто не верил, что наш поезд когда-нибудь доберется до Петрограда. Я решила, что в случае остановки пойду пешком, поэтому была чрезвычайно благодарна за каждую пройденную милю. Это было нелепое путешествие, больше похожее на сцену из вычурной пьесы, чем случай из реальной жизни.
Рядом со мной ехал генерал – утонченный, болезненно аккуратный, с нафабренными усами. В поезде было несколько монархистов, дипломатический курьер, три авиатора с неопределенными политическими взглядами и, далее, несколько политических эмигрантов, которые на месяц застряли в Швеции и оказались последними, кто вернулся в Россию за счет нового правительства. Грубые, почти оборванные солдаты постоянно заходили в вагон, оглядывали нас и уходили. Часто они задерживались перед дверью генеральского купе и с подозрением его осматривали. Никогда, ни разу они не удостоили генерала хотя бы малейших знаков уважения. Он неподвижно сидел на своем месте и холодно на них взирал. Все были слишком возбуждены, чтобы молчать или хотя бы не привлекать к себе внимания. На каждой станции мы все выбегали, чтобы разузнать свежие новости и купить газеты.
Однажды нам сообщили, что все казаки и артиллеристы на стороне Корнилова; народ был беспомощен. Услышав это, монархисты начали заявлять о себе. Они поделились со мной своими соображениями о том, каким именно пыткам, по их мнению, следует публично подвергнуть вождей революции, прежде чем их казнят.
Согласно еще одному слуху, Керенский убит, вся Россия охвачена паникой, а улицы Петрограда залиты кровью. Эмигранты выглядели бледными и несчастными. Так вот каким оказалось их радостное возвращение домой! Они вздыхали, но отчаянно храбрились. «Ну что ж, нам снова придется сражаться!» – говорили они с удивительной решимостью. Я молчала. Мной владело странное чувство одиночества; я была чужой в чужой стране.
На всех станциях солдаты собирались небольшими кучками по шесть-семь человек, разговаривали, спорили, махали руками. Однажды большой усатый mujik[334] просунул голову в окно вагона, угрожающе тыкнул пальцем в хорошо одетого пассажира и вопросительно проревел: «Burzhouee» («буржуа»). Он выглядел очень комично, но никто не засмеялся…
Мы так разволновались, что едва могли усидеть на месте. Забившись в узкий коридор, мы вглядывались в пустынный пейзаж, читали газеты и строили догадки…
Вся эта неразбериха, казалось, подогревала наш аппетит. В Гельсингфорсе мы увидели гору блюд с едой в вокзальном ресторане. Мальчик у двери объяснил процедуру: сначала мы должны купить билетики, а затем можем есть столько, сколько захотим. К нашему удивлению, кассирша отказалась принимать русские деньги, которые мы с таким трудом добыли перед отъездом из Швеции.
– Но это же смешно! – сказала я ей. – Финляндия – часть России! Отчего вы не берете рубли?[335]
В ее глазах вспыхнуло пламя.
– Недолго ей оставаться частью России! – отрезала она. – Финляндия будет республикой![336]
Это была совершенно новая ситуация. Как же быстро возникли все эти осложнения!
Чувствуя себя совершенно потерянными, мы бродили взад и вперед по вокзалу, горько жалуясь на свою судьбу. Наш голод стал почти невыносимым, стоило нам обнаружить, что мы не можем купить еды. Нас спас пассажир из другого вагона – у него было много финских марок, и он был готов обменять их на рубли.
В Выборге мы почувствовали глубокое и зловещее напряжение. Нам вдруг стало страшно спрашивать новости у толпы на платформе. Там стояли буквально сотни солдат, их лица казались изможденными в полумраке позднего дня. Услышанные обрывки разговоров заставили нас содрогнуться:
– Всех генералов надо поубивать!
– Нужно избавиться от буржуев!
– Нет, это неправильно.
– Я против!
– Всякое убийство неправильно…
Бледный худой юноша, стоявший рядом со мной, неожиданно выпалил каким-то театральным шепотом:
– Это было ужасно… Я слышал, как они кричали!
Я встревоженно спросила его:
– Кого вы слышали? Кого вы слышали?
– Офицеров! Прекрасных, славных офицеров! Им топтали лица сапожищами, их тащили по грязи… их швырнули в канал. – Он испуганно огляделся, отрывисто цедя слова. – Только что закончили, – шептал он. – Убили пятьдесят человек, и я слышал, как они кричали.
Когда поезд снова тронулся, мы собрали воедино кусочки новостей, и у нас получилась такая история.
Накануне утром от Керенского пришло послание с приказом двинуть войска на Петроград для защиты города. Офицеры получили сообщение, но молчали и не отдавали никаких распоряжений. Солдаты заподозрили неладное. Они зашептались, и их бормотание превратилось в рев. По чьей-то инициативе они решили всей толпой отыскать эти послания.
Они нашлись. Худшие подозрения солдат подтвердились. Их охватили ярость и желание мести. Они не стали отделять невинных от виноватых. Офицеры были корниловцами. Они были аристократами. Они были врагами революции! В порыве дикой ярости солдаты устроили жуткую расправу[337].
Генерал Корнилов, в сентябре возглавивший контрреволюцию[1]
Подробности бойни были крайне отвратительны, но нет нужды их описывать. Каждый русский писатель, когда-либо писавший о самосудах, откровенно изображал весь внезапный ужас подобных сцен. Мы понимали: худшее, что может случиться при распаде государства и восстании, – это военный мятеж, и сама мысль об этом тревожила нас до глубины души…
Наши размышления были прерваны воплем русского дипломатического курьера, перед которым предстала необычная дилемма.
– Что мне делать? – уныло спросил он нас. – Я почти месяц был в море, и Бог знает, что случилось с моей несчастной страной за это время. Бог весть что там сейчас творится. Если я передам свои бумаги не тем, я пропал!
