Солги вдохновенно…
Солги вдохновенно, как в сумерках терпких и пряных,
В лиловом мерцанье бутонов живой эустомы,
Где голос Вертинского тает в вине и туманах,
И тени былого изысканно нам незнакомы.
Он пел о вагонах, пропахших войною и йодом,
О службе в теплушках, летящих в полночную просинь,
Но время идёт неуклонным, неспешным исходом,
И новые смыслы в дома наши ветер приносит.
Пусть век изменился, и стали иными герои,
Но в зеркальце глянусь — и время застынет в почтенье.
Тихонько шепну я: «Не стойте у чувств под горою»,
Ведь те, кто слабее, впадают в озноб и смятенье.
Пусть люди бесцельно и глупо порой комплексуют,
А мне в отраженье сияет великое знанье:
Я вижу весну — золотую, нагую, босую,
И лета роскошного жаркое в небе дыханье.
Я вижу, как осень рассыпала медь по дорогам,
Как кутает зима поля в горностаи и иней.
Я верю себе, а не призрачным чьим-то тревогам,
Вплетая свой почерк в узоры невидимых линий.
Я женщина та, что проходит по жизни красиво,
Храня в чистоте первозданную, гордую силу.
Пусть вьётся судьба, как в саду эустома, извивно —
Я каждый свой шаг, как подарок, богам подносила.
Свет мой, зеркальце, сокрой на миг свое сиянье… Слишком явственно для смертного ока. В сии последние годы, беседуя с жёнами, чью красу сама природа воспевает, всё отчётливей зрю: все они прекрасны. Даже те, что во тьме сомнений пребывают. О падших же… не стану судить. Ибо помню: «Не суди, да не судимым будешь».
Не стану утомлять пространными рассужденьями — не погрязнуть бы в суетных мелочах. А может, в простоте сей и кроется зёрнышко истины? Пишу — и вижу перед очами упорного искателя, что в речном песке крупицы злата промывает. Так и речи мои: труд тяжкий, но вот одна песчинка, другая… и проступает лик дивный. Так в чём же тайна? Женщины… просто себя не любят. Возлагают на алтарь чужой всё, что им дорого… Но полно! Не о грустном.
Взгляни же вглубь себя — пристально, без страха. Узри: ты — сама неукротимая стихия, ты — богиня, царица изначальная. Нет, не о тех речённое, что ищут, «как бы удобнее сесть на шею» и парить на чужих крылах. «Надейся на себя, ибо ты — крепость нерушимая». Лишь на себя.
Солги вдохновенно…
В чарующем отсвете лиловой эустомы.
Мы золото мыли в зеркалах водных,
Взор опускали смиренно и покорно,
Но в глубине очей — вся суть и правда земная таится,
Сокровенная, как зёрна в колосе,
Как родник под вековым камнем.
Ибо очи — зерцала души,
В них горит неугасимая искра,
И в них отражён весь мир,
От небесной выси до корней древесных.
Ещё несколько минут — и ночь окончательно спустится на осенний город. Сентябрь лишь вступил в свои права, но в воздухе ещё держалась, во всей летней силе, тёплая, чуть солоноватая от моря темнота. В вестибюле приморского отеля «Адмирал» постепенно гасли последние лампы, уступая наступающей ночной тишине, и в опустевшем кабинете администратор, Перуника Родимовна, собиралась домой, задержавшись лишь на мгновение перед тем, как отпустить свой день.
Она вышла из-за стойки, и пространство вокруг словно выпрямило спину, обретя осанку. В тот миг стало ясно — она была хозяйкой этого отеля, той самой, кому приходилось не только владеть, но и стоять на ресепшене. Перуника была высока, статна, и в каждом её движении читалась та врождённая, невыученная аристократичность, что кроется не в титулах, а в линиях тела и покое взгляда. Тёмно-русые волосы, отливавшие в искусственном свете тёплым золотом, были убраны в изящную, но не сложную причёску: мягкие волны собраны у затылка, открывая тонкую шею и безупречный овал лица. Её лицо казалось работой вдумчивого мастера: прямые, чёткие брови над глазами цвета морской волны — спокойными, глубокими, смотревшими на мир с тихим, непоколебимым знанием собственной красоты и силы. Прямой нос, высокие скулы, придававшие лицу лёгкую скульптурность, и мягко очерченные губы. Но главным был всё же этот взгляд — ясный, прямой, несущий в себе безмолвную уверенность и отстранённую гордость. В нём угадывалась история, не рассказанная вслух.
Её платье — тёмно-синее, словно сотканное из самой этой сентябрьской ночи, — было простым по крою, но безупречно сидело. Оно мягко облегало фигуру, подчёркивая плавные изгибы без тени вульгарности. На ногах — элегантные босоножки на невысоком каблуке, в руке — небольшая кожаная сумочка. Этот наряд, строгий и праздничный одновременно, будто вторил шёпоту набережной: вот он, идеальный наряд для неспешной прогулки под звёздами, для шума прибоя и одиноких огней на рейде. Но Перуника направлялась не к воде. Её день был окончен.
Она вышла через тяжёлые стеклянные двери, и её встретил влажный, плотный воздух, напоённый запахом йода, влажных камней и увядающей где-то в парковой зоне гортензии. Отель «Адмирал», трёхэтажное белоснежное здание в стиле модерн, остался позади, утопая в зелени старых кедров. Прямо перед ней, за неширокой полосой променада, начиналась набережная.
Она тянулась в обе стороны, огибая дугу бухты. Под слабым светом старинных фонарей с матовыми шарами мерцала отполированная миллионами шагов гранитная плитка. Чугунные перила, покрытые патиной, терялись в темноте. Море было не видно — оно являло собой огромное, чёрное, дышащее пространство в ночи, узнаваемое лишь по ровному, мерному шуму — тяжёлому вздоху и шипящему выдоху. Где-то далеко, у мола, мигал красный огонёк маячка, и его ритмичный свет на мгновение золотил гребень ближней волны. Набережная дышала осенним бархатным зноем. Воздух, ещё не утративший летней мягкости, но уже напоённый горьковатой свежестью увядания, был подобен выдержанному коньяку — тёплый, золотистый, с долгим послевкусием. Это была пора межсезонья, та редкая пауза, когда природа, замедлив бег, оглядывается на пройденный путь. Бархатный сезон — время для созерцателей, для сердец, отзывчивых к тихой музыке угасания.
Пространство у воды раздвинулось, освободившись от пестрой летней толчеи, и наполнилось неторопливым, почти церемонным движением. Здесь царила атмосфера избранности, тихого согласия. Пары у парапета, словно сошедшие с полотен импрессионистов, замерли, не касаясь друг друга, но слившись единым силуэтом в позолоте заката. Они безмолвствовали или перешептывались, а взгляды их были обращены не столько к воде — мерцающей холодной сталью в тени и расплавленной медью на свету, — сколько внутрь себя, в общее пространство тишины и понимания. Их романтика была не громкой, не цветущей, а той, что зреет, как виноградная гроздь: накопленное за лето тепло, первый лёгкий морозец чувств, терпкая сладость медленного разговора. Шарф, небрежно накинутый на плечи женщины, и рука мужчины, поправляющая его, — в этих жестах заключалась вся невысказанная нежность мира.
Детей почти не было — учебный год разметал их по классам и секциям. Изредка пробегала девочка с воздушным шариком алого или солнечно-жёлтого цвета — последний яркий всплеск уходящего лета. Их звонкие голоса не нарушали общей гармонии, а лишь вкрапляли в неё чистые, высокие ноты, напоминая, что жизнь непрерывна. Владычествовали на набережной взрослые: седовласые гуляки с тростями, беседующие о вечном; художники, пытающиеся уловить ускользающее золото в кронах; одинокие мечтатели с книгами, для которых шелест страниц сливался с шорохом опавшей листвы под ногами.
Даже вода вела себя иначе. Она не резвилась брызгами у причалов, а лениво и с достоинством катила прохладные волны. От неё тянуло глубинной тайной, запахом влажных водорослей и дальних странствий. Парус, застывший на горизонте, казался не средством передвижения, а символом, знаком этой прекрасной и чуть печальной паузы. Закат в такие дни был не мгновенным пожаром, а долгим, многослойным таинством. Сперва солнце разливало по небу тёплый свет, затем окрашивало облака в персиковые и лиловые тона, и даже скрывшись, долго оставляло на краю неба тонкую светящуюся кайму — как память о прожитом дне.
Бархатный сезон — это время тихих признаний, данных самому себе. Время, когда хочется не спешить, а вдыхать полной грудью этот особенный воздух, сплавленный из последнего дыхания лета и предчувствия осени. Время, когда тени длинны и прозрачны, а свет — не слепящий, а ласковый, живописный. Кажется, будто сам город, устав от летнего гама, присел на парапет, чтобы просто смотреть, как день, умытый прохладой, медленно и прекрасно уплывает в синеву ночи, унося с собой этот драгоценный, бархатный миг умиротворения.
