Kitobdan iqtiboslar Оправдание черновиковmuallif Георгий Адамович
А что, если все это обман, иллюзия – эти слияния с природой, эти летние полдни, когда все видимое, окружающее так спокойно и счастливо и почти одушевленно приглашает человека к покою и счастью, – что, если все это обман?
1 kishiga yoqdi
Георгий Иванов был неразлучен с Осипом Мандельштамом, одним из самых смешливых – и притом одним из самых умных – людей, которых мне приходилось встречать
с книгой в руках, испещренной на полях сердитыми, пусть даже не всегда справедливыми замечаниями.
Все встречавшиеся с Буниным знают, что он почти никогда не вел связных, сколько-нибудь отвлеченных бесед, что он почти всегда шутил, острил, притворно ворчал, избегал долгих споров. Но как бывают глупые пререкания на самые глубокомысленные темы, так бывает и вся светящаяся умом и скрытой содержательностью речь о пустяках. У Бунина ум светился в каждом его слове, и обаяние его этим усиливалось. А обаятелен он бывал как никто, когда хотел, когда благоволил быть обаятельным
Он не торопился жить вровень с эпохой, не уступал жалкому желанию, столь часто встречающемуся даже у самых талантливых людей, быть в согласии с последней умственной модой, находить в этой моде особую ценность и привлекательность
Позднее я рассказал об этом в печати, подчеркнув, что Бунин сказал именно “знаю”, а не “считаю” или “нахожу”. Многие были удивлены. Казалось маловероятным, чтобы такой “традиционалист”, как Бунин, мог в конце жизни отказаться от суждения, бывшего для него всегда бесспорным
По его убеждению, в том, что Чехов, наделенный от природы острейшим слухом к фальши, ввел этот дешевый лиризм в свои пьесы, повинна его жена, Книппер, и сделано это было будто бы в уступку ей и ее театральному окружению.
Тэффи, с недоумением глядя на Бунина, хмурилась. Но женщина это была умная и быстро исправила положение: рассказала что-то уморительно смешное. Бунин расхохотался, подобрел, поцеловал ей ручку, к тому же на столе появилось множество всяких закусок, хозяйка принесла водку, шведскую, польскую, русскую, у Тэффи через полчаса оказалась в руках гитара – и обед кончился в полнейшем благодушии.
“Это вы – тихоня, а я не могу молчать”. И, лукаво улыбнувшись, будто сам над собой насмехаясь, добавил:
– Как Лев Николаевич!
По счастью, бунинская смелость последствий для него не имела. Но могло бы быть и иначе, т. к. доносчиков, платных или добровольных, так сказать, “энтузиастов”, даже не требовавших за свои услуги вознаграждения, развелось в Ницце достаточно и некоторые были известны даже по именам.