Kitobdan iqtiboslar Заповедные железные дорогиmuallif Михаил Кончиц
Машинисты, радиолюбители, стеснительные проводницы, менты в лесу на дрезине, главы сельских поселений, дежурные по станциям, веселые лесорубы — десятки разных обитателей околожелезнодорожного мира незаметно охраняют его размеренную романтику.
2 kishiga yoqdi
итоге на несколько тысяч жителей в городе было построено больше двадцати церквей и три монастыря. Салтыков-Щедрин посвятил кашинским винам из чихиря целое разоблачение, но фирменный магазин местного ликеро-водочного завода и по сей день легко собирает очередь из желающих взять «Вереск» (брусничную настойку) или «Философский пунш» (даже не спрашивайте).
2 kishiga yoqdi
Сегодняшний идеал поезда — тихая и быстрая труба с бездушным освещением и розеткой, место для погружения в телефон, распития подостывшего капучино из пластикового стаканчика или, на худой конец, ненавязчивой болтовни с попутчиками. Конечно, по сравнению с вагоном третьего класса поезда Сухиничи — Козельск, в котором совершал одно из последних своих путешествий Лев Толстой, такой идеал найдет немало поклонников.
Самые малодеятельные ветки не создают назойливого шума, не покрываются неестественными материалами, не обрастают десятками охранников с камерами и дружелюбны к подступающей растительности. В итоге они буквально формируют заповедник, где рельсы воспринимаются не как чужеродный и опасный элемент, но как неотъемлемая и уютная часть местного пейзажа, которая при этом обеспечивает связь с внешним миром
в. А у Куприна в рассказе «На разъезде», где Шахов и Люба останавливаются на случайном полустанке, железная дорога описана максимально романтично: «Стоят два поезда. Встретились они и разойдутся, а из окон два человека друг на друга смотрят и глазами провожают, пока не скроются из виду. А может быть… эти два человека… такое бы счастье дали друг другу… такое счастье…»
если я что-то описываю как душевное — оно, с одной стороны, цепляет за душу, вызывает всплеск подлинных эмоций, а с другой — в нем есть нечто настоящее, то есть искреннее, без искусственных прикрас, несущее в себе какой-то первоначальный порядок вещей.
Почти в каждом селе на нашем пути встречаются типичные для края тверских карел избы с вытянутой вверх жилой частью и приплюснутой хозяйской пристройкой позади — как будто вытянувшая голову кошка смотрит на дорогу. Но многие из этих домов опустели и склонились к земле.
Приземленность основного объема здания как будто уступает место для лучшего обзора искусно декорированного карниза и фигурной обшивки. Похожее здание было и в Кашине, но Кашин был родиной Калинина, а Красный Холм — нет, поэтому его вокзалу повезло больше и он пережил все юбилеи советских идолов. Тот же самый вокзал в Красном Холме видел и Александр Куприн, когда прибывал на тогда еще тупиковую станцию и пересаживался на экипаж до имения своего друга Федора Батюшкова.
Первый повод для восхищения встречает сразу на станции: здесь сохранился оригинальный деревянный вокзал 1899 года с изумительной пропильной резьбой на фасаде и интерьером с аутентичными деталями.
В Кашине уживаются и архитектурная пышность с кусочком Петербурга, и замкнутая на себе атмосфера советского курорта, и богатая духовная история. Наконец, все эти аспекты жизни города связывает неспешная Кашинка. На ее крутом берегу пасутся несколько коров, а с противоположного берега доносится вялый лай собак. Солнце медленно заходит, оставляя причудливые отблески на куполах Воскресенского собора. Многое может меняться за кулисами, но этот свет на крестах, отражающийся в воде Кашинки, будет жить здесь веками.