ta muallif kitobidan iqtiboslar Внеждановщина. Советская послевоенная политика в области культуры как диалог с воображаемым Западом
сивным царем нашей России»368. Вслед за Пырьевым о нерусском духе картины говорил и актер Алексей Дикий, но главное его впечатление — непрекращающаяся жуть: «Везде звериный глаз, убийство одно за другим, одно за другим»369. Эта мысль была продолжена писателем Леонидом Соболевым, уже прямо называвшим опричников садистами: «Нужно опричников полюбить, потому что люди во имя большого и прогрессивного добра делали очень хорошие вещи. Но это непонятно. Я не могу ни понять, ни полюбить. Вы говорили относительно пляски опричников, что это пляска хлыстов, а я бы сказал, что это пляска садистических хлыстов. Когда Басманов говорит — жарь, жги терема, то это уничтожение не во имя народа, не во имя исторического будущего, а во имя присущего людям садизма: им нравится убивать, сжигать терема»370.
3 kishiga yoqdi
На протяжении довольно продолжительного периода, в первое десятилетие существования СССР, эта исключительность русской нации была даже невыгодна: русские были единственным советским народом, чьи национальное самосознание и самовыражение не приветствовались и рассматривались как проявление великорусского шовинизма, унаследованного от царской России. Права русской нации намеренно принижались — партия отдавала предпочтение бывшим угнетенным народам и нарочито отстраивалась от царской колониальной политики645
2 kishiga yoqdi
В 1940 году в Германии был издан его сборник Schlaf schneller, Genosse! («Спи скорей, товарищ!»), чтение которого стало одним из любимых развлечений Гитлера и его приближенных. О популярности Зощенко вспоминали и Альфред Розенберг, и Альберт Шпеер, но наиболее любопытен отзыв Йозефа Геббельса. 16 марта 1940 года он записал в дневнике, что сатиры Зощенко «рисуют страшную картину большевистского бескультурья, социальной нищеты и неспособности к организации», а тот факт, что они были опубликованы, доказывает, что «у большевиков отвратительность этих описаний не вызывает никаких чувств»290.
1 kishiga yoqdi
27 июля вестник ТАСС сообщил о публикации в газете New York Journal American статьи «Красные разорили некогда прекрасное имение Моргана», в которой описывалось, во что превратилось имение Глен-Коув на Лонг-Айленде после того, как было арендовано советской закупочной комиссией: «Повсюду разбросаны бутылки, пищевые отбросы, бумага и всякого рода мусор, сады заросли сорными травами, мебель, вытащенная из дома, поломанная валяется на газоне». Статья заканчивалась сообщением, что владельцы имения «возмущены неряшливостью наилучших представителей красного фашизма»286.
1 kishiga yoqdi
Об этом спрашивали так часто, что Стейнбек и Капа даже набросали краткое содержание альтернативной пьесы «Американский вопрос», в которой «Правда» отправляет Симонова в США написать о том, что Америка — это загнивающая демократия, а честный Симонов пишет текст о том, что Америка не загнивает, в результате его исключают из Союза писателей, лишают загородного дома, бросает коммунистка-жена, после чего он умирает от голода117.
1 kishiga yoqdi
Советская сторона формально стремилась вернуть детей родным, но воссоединение семей было вторично, главной целью оказывалось само физическое перемещение детей на советскую территорию. Воссоединение с родиной выступало как самодостаточное благо, не требовавшее ни пояснений, ни дополнительных резонов. Детям, проведшим несколько лет в британских сиротских приютах, понятие родины было неведомо, но в мире взрослых отношения с ней выступали главной характеристикой героев. Отрицательный герой Упманис, бежавший из Латвии с приходом советских войск, заявлял, что его родина там, где ценят его услуги. Положительная героиня Смайде, ценой жизни передававшая советским офицерам списки детей, тоже происходила из Латвии, но знала, что ее родина — самая прекрасная в мире, что все люди там равны и счастливы. Та же Смайде объясняла одному из приютских мальчиков, что вообще такое родина: «Родина — это земля, где ты родился, земля твоего отца и твоей матери, там все думают и говорят с тобой на одном языке». Язык был немаловажным атрибутом родины: фильм начинался с возмущения советской администрации каким-то циркуляром, согласно которому советских детей в приютах британской зоны будут обучать на английском. Но главным в этом определении была сама земля, территория, вне которой человеку не было доступно счастье. Прикрепление к этой земле происходило с рождения, и разлучение с ней в лучшем случае оказывалось временным испытанием, в худшем — утратой себя. Это сведение родины к территории было новым явлением: прежде в советской риторике родина трактовалась иначе.
. Для просвещенного Запада Советская Россия была одновременно страной прошлого и будущего, вековая отсталость сталкивалась в ней с грандиозной утопией, но ее настоящее не представляло самостоятельного интереса. Взгляд советского руководства мало чем отличался: в 1931 году, выступая на Первой всесоюзной конференции работников промышленных предприятий, Сталин заявлял, что Советский Союз отстает от передовых стран на 50–100 лет и должен «пробежать это расстояние» за 10 лет, иначе его «сомнут»736. Сталин тоже не испытывал особого интереса к настоящему: советская действительность состояла для него из пережитков прошлого и обещаний будущего, и весь советский проект он воспринимал как великий перелом времен.
Этот дрейф во времени был ключевым для эпохи 1930-х: он определял отношения государства и с собственными гражданами, и с внешним миром. Советский Союз отставал от передовых западных стран и одновременно опережал их, строил будущее и параллельно спешно расправлялся с прошлым. После войны этой временнóй неопределенности был положен конец: Советский Союз перестал быть экспериментом, он стал государством и тем самым обрел настоящее
Пока социализм в СССР преподносился как строящийся, он оставался обещанием и для советских людей, и для внешнего мира, и их синхронное ожидание делало советский проект общемировым. В тот момент, когда социализм в СССР был объявлен построенным и предъявлен как образец для остального мира, Советский Союз оказался выдернут из общей истории — будущее на его территории формально наступило, и от всего остального человечества он оказался отделен непреодолимой дистанцией. Это превращало экспорт советского социализма в своего рода колонизацию отстающих народов и тем самым возвращало советский проект из социалистического будущего в империалистическое прошлое. Из этой петли не было выхода. Если социализм мог быть построен в отдельно взятой стране, то его распространение по всему миру не было необходимым и неизбежным, а значит, стремление к экспансии было ложным. Если же построение социализма в отдельной стране было невозможным, то ложными оказывались декларации советского руководства, что социализм в СССР был построен. Этот клубок противоречий, заложенный в основу послевоенной идеологии, оказался для нее разрушительным
История Тувы, воспетая Кожевниковым, соединяла в себе все необходимые элементы идеального национального нарратива: участие Российской империи в судьбе этой территории было результатом добровольного выбора и не было окрашено колониализмом, помощь советского правительства была бескорыстной — Тува долго не входила в состав СССР, влияние русской революционной культуры было бесспорным, а результаты — впечатляющими. Из всех республик Тува оказывалась образцовым примером того, как советская власть может изменить судьбу отдельно взятого народа
Марксизм предполагал построение социализма в мировом масштабе, его ядром должны были стать развитые страны. Задачу русской революции большевики, как и основатели марксизма, видели в том, чтобы вызвать волну революций в странах, где существовали экономические предпосылки для построения социализма, разбудить пролетариат передовых стран. Не случайно официальным языком Коммунистического интернационала был выбран не русский, а немецкий — Ленин рассматривал Москву лишь как временную штаб-квартиру социализма655