Kitobdan iqtiboslar  Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах. Опыт чтения

Toʻliq oʻqish va tinglash
Bepul parcha
Tonusiqtibos olmoqda5 yil oldin
Каждый может писать (и печатать) дневники и записки именно потому, что выступает как носитель исторического сознания, по образцу Герцена — автора «Былого и дум», а значит, и как субъект истории
2 kishiga yoqdi
Fikr bildirish
Аннаiqtibos olmoqda3 soat oldin
Я пошел к Липавским, Л. сидел за столом, Т. лежала на столе. Когда я вошел, она сошла со стола, села. Я говорю: «Как В. изменился, он стал похожим на профессионального советского писателя. Вначале я его даже принял за Свиридова». Поговорили. Просыпаясь подумал: но ведь Введенского нет. Но почему я так давно не встречался с Хармсом, позвоню ему, и вспомнил: его тоже нет. Тогда позвоню Олейникову, да ведь и его нет. Остался один Леня, и, окончательно проснувшись, вспомнил: и он погиб. Wir sind tot. Alles ist tot [365]. Сон wir sind tot отличается тем, что «я» вспоминает, что друзья его умерли, еще в пределах сновидения. Но этим дело не ограничивается. Этот сон разыгрывает воображаемое продолжение жизни погибших друзей Друскина в советском обществе
Fikr bildirish
Аннаiqtibos olmoqda3 kun oldin
Образ переломленного пучка прутьев относится к кружку чинарей. К этому времени в живых из них остался один Друскин. Олейников был расстрелян осенью 1937 года. Введенский, арестованный в сентябре 1941 года, умер в тюрьме. Липавский был убит на фронте осенью 1941 года. До конца жизни Друскин будет в своих снах искать и не находить объяснения их гибели
Fikr bildirish
Аннаiqtibos olmoqda3 kun oldin
В условиях советского режима Друскин старался воплотить классические идеалы жизни философа — переживание внутреннего, саморефлексия, аскетизм. Жизнь Друскина документирована в его дневнике, который он вел с 1933 года до самой смерти. Внешние события, повседневность в дневнике почти полностью отсутствуют. Зато он изобилует записями снов. Сны Друскина пронизаны одной темой: смерть. Все его друзья-чинари погибли во время террора и войны
Fikr bildirish
Аннаiqtibos olmoqda3 kun oldin
Здесь налицо общее для современников ощущение нереальности и абсурдности событий и обстоятельств террора; Булгаков выразил его в сознательном литературном приеме; Каверин — в спонтанных образах
Fikr bildirish
Аннаiqtibos olmoqda3 kun oldin
Записью сна завершается важнейшая глава, «Один день 1937 года». Это своего рода ретроспективно написанный дневник: попытка реконструировать один день самого страшного времени. Но как передать «ощущение того, как мы жили в годы террора»: унизительный страх, выработавшуюся привычку «железной осторожности», «всепроникающее чувство неуверенности», «замок на губах»? Столкнувшись с этой проблемой, Каверин повторяет слова Лидии Чуковской: «Мои записи эпохи террора примечательны, между прочим, тем, что в них воспроизводятся полностью одни только сны. Реальность моему описанию не поддавалась; больше того — в дневнике я и не делала попыток ее описывать
Fikr bildirish
Аннаiqtibos olmoqda4 kun oldin
Павловна осталась в Загорске: их брак не пережил перемен. Шестого августа Пришвин записал в дневнике: «Вот наконец желанная квартира, а жить не с кем
Fikr bildirish
Аннаiqtibos olmoqda4 kun oldin
что с утра до ночи «дикторы народного гнева вещают по радио: псы, гадюки, подлецы» и что на одной фабрике «постановили, чтобы не расстреливать, а четвертовать». (Замечу, что 29 января он записал: «удачно набросал несколько главок книги о „новом человеке“».) Тридцатого января, когда был объявлен приговор — расстрел, Пришвин записал, что для его сына Пети расстрел был неожиданностью — они с подругой так «втравились», что ждали, когда «псам и гадам» будут «отнимать члены, рубить пальцы и т. п.» [324]. Записанный много позже сон об ампутации выражает эмоциональную реакцию на насилие в образах, предполагающих синтез противоречивых чувств: животный ужас, вызываемый насилием, с которым сталкивается каждый гражданин (образ «я» как невольного наблюдателя того, как кому-то режут члены); надежда, что акт насилия — необходимая лечебная мера (человека режут доктора
Fikr bildirish
Аннаiqtibos olmoqda4 kun oldin
Одна из глав его книги, рассказывающая о лагере в Соловках (который Пришвин также посетил в 1934 году), называется «В краю пуганых птиц». Волков уважал Пришвина, но осудил его от лица всех заключенных безо всякого снисхождения: Думаю, что никто из перемалываемых тогда в жерновах ГУЛАГа не вспомнит без омерзения книги, брошюры и статьи, славившие «перековку трудом». И тот же Пришвин, опубликовавший «Государеву дорогу», одной этой лакейской стряпней перечеркнул свою репутацию честного писателя-гуманиста, славившего жизнь
Fikr bildirish
Аннаiqtibos olmoqda4 kun oldin
Наконец, в образе страшной крысы, «имеющей права на человека», сон выражает понимание субъектом того, что даже ничтожные жесты сохранения себя от соучастия в насилии могут спровоцировать страшную месть
Fikr bildirish