Нет, нет! Послушай! Сидит спиной к смотрящему некий рыцарь в красном. Цвет войны и крови и фатальной страсти… И не видно его лица — Бёклин показал нам лишь его лысину, как символ опыта, и страданий, и возраста, за годы которого испытано слишком много. Нет на нём даже шляпы, понимаешь! Лысина… Уже это о многом говорит. Потерял ли он со шляпой своё достоинство и гордость? Или красоту своей души? Думать можно сколько угодно. Шляпа чёрная. Впрочем, может быть, он снял её, как перед входом в храм? Или снял у тела убиенного, находясь в трауре? И вот, с непокрытой головой, смотрит он в тёмные сплетения ветвей, за которыми в сумраке стоит далёкий дом со светящимся окошком — и горит оно вовсе не добрым огнём тёплого, уютного очага. Горит оно пламенем пожара, разгоревшегося и сжигающего остатки (или даже останки!) воспоминаний о доме, о прошлом, о днях, которых не вернуть. Сидит этот печальный господин на каменных плитах, почти надгробных, на бортике искусственного водоёма. За его спиной нетронутая гладь — ни всплеска, ни кругов на воде, ни ряби, и отражается в ней мрамор неба, такой же тёмный, как на надгробных плитах, и вся фигура его — как отражение на могильном камне… Только разве что повёрнут спиной. А почему он повёрнут спиной, Матвей?
