— Я говорю об игре, в которую играют все и в которую даже мы сейчас вынуждены играть от части. О игре, в которой предписано абсолютно всё: что думать, что чувствовать, как поступать. И скажу не тая, Кэрол, от неё не так просто отказаться, даже если очень захотеть. Всё потому, что её правила надежно отпечатаны у нас в самом надёжном месте: тут… и тут… — слепой сперва коснулся своей груди в районе сердца, а затем виска. — В этой игре нет свободы выбора, в ней даже нет людей — одни лишь маски. Эта игра давно заменила им реальность и даёт примитивный суррогат, который они принимают за жизнь. Это игра давно стала для них тюрьмой, в которой каждый участник является пленником, но в тоже время — тюремщиком для другого… — старик закусил до бела губу и просидел так ровно секунду. — Стыд, страх, вина — вам же знакомы эти чувства? Это как раз те самые инструменты, которыми они удерживают в игре… Они винят, осуждают, запугивают всех, кто не желает соблюдать их правил, и пытаются наказать тех, кто всё же осмелился пойти им наперекор. Причём делают они это настолько ревностно и жёстко, словно бы от этого зависела их собствен
