Фру Алвинг. Да, теперь могу, Освальд. Ты вот заговорил о радости жизни, и меня как будто озарило, и все, что со мной было в жизни, представилось мне в ином свете.
Освальд (качая головой). Ничего не понимаю.
Фру Алвинг. Знал бы ты своего отца, когда он был еще совсем молодым лейтенантом! В нем радость жизни била ключом.
Освальд. Я знаю.
Фру Алвинг. Только взглянуть на него — на душе становилось весело. И вдобавок эта необузданная сила, избыток энергии!..
Освальд. Дальше?..
Фру Алвинг. И вот такому-то жизнерадостному ребенку, — да, он был похож тогда на ребенка, — ему пришлось прозябать тут, в небольшом городе, где никаких радостей ему не представлялось, одни только развлечения. Никакой серьезной задачи, цели жизни, а только служба. Никакого дела, в которое он мог бы вложить свою душу, а только «дела». Ни единого товарища, который бы способен был понять, что такое, в сущности, радость жизни, а только шалопаи-собутыльники.
Освальд. Мама?..
Фру Алвинг. Вот и вышло, что должно было выйти.
Освальд. Что же должно было выйти?
Фру Алвинг. Ты сам сказал вечером, что сталось бы с тобой, останься ты дома.
Освальд. Ты хочешь сказать, что отец…
Фру Алвинг. Для необычайной жизнерадостности твоего отца не было здесь настоящего выхода. И я тоже не внесла света и радости в его дом.
Освальд. И ты?
Фру Алвинг. Меня с детства учили исполнению долга, обязанностям и тому подобному, и я долго оставалась под влиянием этого учения. У нас только и разговору было, что о долге, обязанностях — о моих обязанностей, об его обязанностях… И, боюсь, наш дом стал невыносим для твоего отца, Освальд, по моей вине
