Kitobdan iqtiboslar Неслучайные встречиmuallif Евгения Борисова
Но когда она поняла, что маму расстраивает дочернее равнодушие, то придумала отвечать вопросом на вопрос: «А тебе какое?» — и потом оставалось лишь сказать, мол, мама, у нас с тобой одинаковый вкус, давай это и купим.
2 kishiga yoqdi
люди самостоятельно, еще и за большие деньги, наверное, превращают свои рты в карикатурно сверкающее нечто
щелкала по затертой клавиатуре. Потом подняла глаза на Левашова:
— Стоимость будете
А так себе жизнь сломала, и ты ко мне привязана, возишься со мной, инвалидкой.
— Мама, если бы ты захотела, ты могла бы вернуться к нормальной жизни, — вдруг жестко сказала Настя, чувствуя, как в ней закипает ярость.
— Не могла я! Не могла! — воскликнула мама.
— Ты даже не попробовала! — тоже повысила тон Настя. — Ты могла бы ездить на коляске, мы могли бы с тобой гулять, ездить в гости, даже путешествовать.
— Какие путешествия, когда ноги отнялись, — зло сказала мама. — Не хочу как чурбан на колесах, чтоб все смотрели, все жалели…
— А обо мне ты подумала?
— Путешествуй, пожалуйста! Езжай! А меня в интернат сдай, в хоспис! Я мешаю тебе путешествовать!
— Мама, прекрати, я тебя прошу.
— Ты не представляешь, каково это — столько лет вот так жить!!!
— Мама, не начинай, — сказала Настя вмиг охрипшим голосом, хотя уже ощущала лавину злости и обиды, которую невозможно остановить.
— Да-да, не представляешь!
— А ты! — Настя вцепилась руками в края табуретки, на которой сидела. — Ты представляешь, что значит всю свою жизнь ухаживать за лежачим больным?! Всю жизнь, мама! Сначала бабушка, потом ты! У меня жизни-то своей никогда не было! Уж какие мне путешествия, когда я никуда пойти-то не могла, в гости даже, мне всегда надо было сидеть вот тут, рядом с этим чертовым диваном!
Мама перестала плакать и потрясенно смотрела на дочь.
— Ребенка родить, говоришь?! — кричала Настя. — Для чего?! Привязать себя еще к кому-то?! А вдруг и он будет… больной?! А я не мать Тереза, мама, я жить хочу! Андрей уже почти сбежал от такой жизни! Как мне его осудить?! Ведь это не жизнь, мама! Разве ты не понимаешь этого?! Никакого ребенка не будет! Не хочу!
Мама молча смотрела на плачущую Настю.
— Прости меня, дочь, — сказала потом. — Я не хотела тебе жизнь загубить.
Для Алексея Михайловича это было открытие и какое-то щемящее удовольствие — быть в центре внимания такой красивой, молодой, теплой девушки.
Первую неделю Аниной работы Алексей Михайлович ощущал себя на бесконечном свидании. Будьте благословенны, отпускники! Бежал на работу, невесомо мандражировал весь день, вечером засиживался допоздна, чтобы доделать все, что не успевал за чаепитиями и разговорами. А потом случились первые выходные, первая ломка, и в мрачном настроении Алексей Михайлович наконец спросил себя: «Да что со мной такое?!» — но побоялся честно ответить.
Во вторую неделю легкость была потеряна. Началась маета. Угадывание подтекста. Улавливание взглядов. К вечеру, перед закономерным расставанием, настроение неумолимо портилось. И в пятницу Алексей Михайлович так разозлился на себя, что полдня просидел в кабинете безвылазно.
Выходные прошли в черной тоске, даже Люся с легкой иронией спросила, не заболел ли он. В ответ он зло посмотрел на жену и сказал:
— Хоть бы раз ты поговорила со мной по-человечески, хоть бы раз действительно поинтересовалась, как у меня дела.
Оторопев от неожиданной и совершенно нетипичной претензии, жена сказала:
— Я вот прямо сейчас вообще-то интересуюсь, что с тобой и как у тебя дела.
— Не то это, не то! — ответил Алексей Михайлович и удалился в другую комнату.
А третья неделя началась с удара. Автобус, на котором он ехал на работу, сломался на мосту, и пришлось долго ждать следующий, а потом еще забежал в магазин за традиционным уже печеньем… В общем, Алексей Михайлович опоздал на работу. И первое, что он увидел, буквально забежав в офис, была широкая улыбка Ани и распахнутые глаза.
У стола офис-менеджера стоял Максим, руководитель отдела продаж, приехавший с морского курорта. Белая футболка-поло и светлые джинсы шикарно смотрелись на загорелом рельефном теле. Максим что-то рассказывал Ане, широко жестикулируя, а она с восторгом слушала, впитывала в себя каждое его слово и смеялась своим смехом-колокольчиком.
Мне очень нужно было, чтобы в этот момент он меня услышал.
Досадно, что жизнь такая сложная штука, и любовь в ней, казалось бы, главная, но по факту мало что решает.
видел.
— Ну, если ты видел и все равно вел себя так, как вел, то ты просто подлец! — воскликнула я.
— Я был дурак, — послушно согласился он и, как бы сокрушаясь, покачал головой.
— А сейчас? — спросила я и посмотрела на него самым долгим из своих взглядов.
Он не отвел глаза. Помолчал. Потом вздохнул:
— Вот я. Женатый человек. Примерный семьянин, между прочим. Сижу тут. В квартире красивой и незамужней женщины. И пью с ней вино. И грызу яблоки, вкусные, надо сказать. И знаю, что из этого может выйти. Вот кто я?
— Негодяй вообще-то, — ответила я.
И мы засмеялись. Потом снова пили вино. Я рассказывала о своем неудачном браке. О своей интересной работе. Он рассказывал о своей, казалось бы, идеальной семейной жизни и нервных рабочих буднях. Но у нас обоих получалось рассказывать как-то очень весело и одновременно зло. Мы смеялись и даже ржали, как школьники. С подоконника на все это недоуменно взирал мой большой рыжий кот, не привыкший к такому шуму и безобразию в нашей с ним холостяцкой квартире. Потом вино закончилось, и даже фрукты были съедены.
— Ну, мне пора, — сказал Гераськин, нарочито нехотя вылез из-за стола и сразу занял собой всю мою крошечную кухню.
— Я провожу, — ответила я, ощутив хмель в голове и полыхающее пламя в руках.
Огромный Гераськин надел ботинки, в сумраке прихожей повернулся ко мне, сказал: «Ну, пока», — и поцеловал меня. Сразу в губы, неожиданно и яростно. И никуда не
А его философские выкладки о дне сегодняшнем и дне минувшем выслушивать было некогда да и не хотелось, сама речь Валентина Петровича будто не попадала в темп, в котором Людмила жила.
Если Алла была дешевый коньяк, то Аня — питьевая вода.