От дома Олеси туда ходил трамвай, который, вот удивительное дело, сразу подошел к остановке, когда она выбежала на улицу с колотящимся где-то в районе шеи сердцем. В кармане пуховика, слава богу, нашлось три копейки на билет, а вагон оказался почти пустым, Олеся села у окна, покрытого причудливым морозным узором, в котором кто-то продышал дырочку, уставилась в эту дырочку, и, пока трамвай ехал, мерно покачиваясь и звеня на поворотах, думала, что делать дальше. Сообщать ли детям, что их отец в тяжелом состоянии? Вызывать ли сюда? Искать лучших врачей, или те, к которым Саша попал сейчас, окажутся достаточно хороши? И как это понять? А если он умрет, что тогда? Вопросов много, а ответов у нее нет. Как-то не задумываешься о таких вещах, пока все идет благополучно.
Через несколько остановок первый шок прошел, сменившись ехидным недоумением, а что это, собственно, она так разволновалась? Саша больше не ее муж, и вообще она желала ему смерти. А вдруг накликала? Нет, если она дальше хочет считать себя хорошим человеком, необходимо скорбеть и волноваться.
Вика ждала ее в холле, сидела на банкетке возле киоска «Союзпечати» и казалась той, кем и была – растерянной и напуганной девочкой. Усевшись рядом, Олеся похлопала ее по коленке:
– Ничего, все образуется.
Вика всхлипнула. В дрожащих руках она комкала носовой платок, который был Олесе очень хорошо знаком. Много-много раз она его стирала и гладила, а Саша с его помощью утирал детям носы, и завязывал узелки на кончиках, чтобы не забывать важные вещи.
Немного успокоившись, Вика сказала, что подозревают инсульт, и состояние настолько тяжелое, что реаниматолог попросил не уходить домой, а подождать, пока наступит какая-то ясность.
Kirish yoki roʻyxatdan oʻtish sharh qoldirish uchun