рассказ стал особенно эмоциональным, Елизавета Константиновна напомнила ему, что это вульгарно — проявлять свои эмоции на людях. Но Никита и не подумал останавливаться. Он делился наболевшим не с целью выплеснуть накопившееся раздражение или получить сочувствие и утешение. Он надеялся на то, что его откровенность поможет вызвать дворянку и Лидочку на разговор по душам, что, послушав его, они сами тоже захотят поделиться чем-то личным.
— Вы категорически не правы, молодой человек, — заявила Елизавета Константиновна, когда Никита замолчал. — И ваши обиды на родителей по большей части необоснованны. Они заботятся о вас как могут. Делают всё, что в их силах. Много работают, чтобы обеспечить вашу жизнь, и, конечно, устают. Но вместо того чтобы помочь им нести эту ношу, да хотя бы приглядеть за сестрой или откровенно с ними поговорить, вы предъявляете претензии — и думаете лишь о том, как это несправедливо по отношению к вам, как вам лень, как вам тяжело, как вам не хочется.
Никита вздрогнул. Слова Елизаветы Константиновны попали в самое что ни на есть больное место. Оказавшись здесь, в этой призрачной квартире, он уже и сам пришёл к выводу, что постоянно думал только о себе и очень мало — о других. Когда ему что-то было нужно, он требовал, а не просил, он скандалил и бунтовал, а не пытался договориться. Потому Никита молча принял все упрёки дворянки, он их заслужил.
К тому же, если он хочет добиться цели и разговорить её, то спорить с ней не стоит.
— Вы даже не представляете себе, какой непростой выбор порой приходится делать родителям ради своих детей, — продолжала тем временем Елизавета Константиновна. Её голос слегка дрогнул, и Никита так и подобрался: вот, кажется, сейчас она откроется, поделится чем-то сокровенным. — Иногда ради благополучия детей родители вынуждены делать жестокий выбор, от которого больно и тем и другим… И в этот момент родители могут быть уверены, что поступают как лучше. И лишь потом поймут, что выбор, казавшийся им тогда единственно
Kirish yoki roʻyxatdan oʻtish sharh qoldirish uchun