— То есть?
Максим задумался. Изящная надломленность, неуловимая манерность… Что-то от эпохи немого кино. Хрупкая капризность, утонченность, декадентство, наивная и порочная улыбка… Нет, не порочная, не то слово, — бывалая, — нет, опять не то… Знающая, посвященная в тайны — вот, это ближе; жрица, священная змейка, магия, Древний Египет. Глаза темные, глубокие, непроницаемые; не выдают, не отвечают, втягивают и колдуют…
Реми смотрел на Максима внимательно. Максим запнулся:
— Э-э-э… Не профессиональная, конечно, а просто относится к типу играющих женщин… Короче, я бы на свой вопрос не стал от нее ждать ответа, на который можно положиться.
— Вот вы как… Разобрались. Интересно увидеть режиссерское мышление… Значит, актрисам вы не верите?
— Нет.
— Понятно. Но Соня знает, что отец собирался вам столик передать?
— Знает. Об этом пол-Парижа знает, насколько я могу судить. Вы в чем-то Соню подозреваете?
— Нет, — покачал головой Реми. — Пока нет. Надеюсь, и не буду.
— Что вы хотите сказать этим «надеюсь»?
— Было бы обидно, чтобы такая женщина оказалась преступницей. Арестовывать ее, в тюрьму, бр-р-р…
— Похоже, вы считаете, что Арно нет в живых.
— Я ничего не считаю. Все возможно, но чтобы считать, надо знать, а я пока ничего не знаю. Пока я вижу этот столик и пытаюсь примерить на него роль — выражаясь вашим языком — мотива для преступления.
Зазвонил телефон. Вадим.
— Арно переоделся в гримерной, и его вещи до сих пор находятся там.
Kirish yoki roʻyxatdan oʻtish sharh qoldirish uchun