Насыщаяся питием, помяни воду пиющего…» И, погладив Марию по голове, ласково улыбнулся ей:
— Так, милая дочка, не забывай Святое Писание…
Он прикоснулся к пище. За ним последовали и мать с дочерью. Малюта не питал особого пристрастия к хмельному, предпочитая вину меды и квасы.
За столом заговорил о царе. Приказал при упоминании имени Ивана Васильевича встать и помолиться на иконы.
— Дай Бог здоровья нашему батюшке государю на многие годы. Им все держится. С тою молитвою вставайте с ложа и с тою же молитвою отходите ко сну. Народ — тело, а царь — голова. Так-то!
— Молимся, батюшка, по вся дни молимся…
— Не почитающий государя — бездушное тело. Лучше грозный царь, нежели боярская тарабарщина… Натерпелись от безначалия при матушке великой княгине Елене… Боже упаси нас от смут многобоярщины!.. Увы, у нас еще и по сию пору царские милости через боярское сито сеются… Бушуют они, тайно бушуют, часа своего ждут. Не напрасно ли? Бог сохранит Ивана Васильевича! Да и мы постоим за него… Пускай велика их силища — ничего, справимся! Жизни своей не пожалею, а постою за правду!
Жена и дочь Мария не первый раз слышат такие речи Григория Лукьяныча о царе и боярах. Они хорошо знают, как он привязан к царю, как высоко ставит он Ивана Васильевича надо всеми людьми не только Московского государства, но и «выше всех живущих в пределах света». Мало того, он внушает это и всем друзьям своим. Подолгу беседует об этом с постоянным гостем своим, Борисом Федоровичем Годуновым: «Москва — град священный, токмо в нем народится царь земли, царь вселенной, царь добра…» Не так ли учили преподобные старцы — первосвятитель Даниил и покойный митрополит Макарий?
Затем, обратившись к жене, Малюта спросил:
— Сшили ли рубаху Борису? Ну! Покажите.
Прасковья Афанасьевна сходила в свою светлицу и вынесла оттуда расшитую гладью рубаху.
Kirish yoki roʻyxatdan oʻtish sharh qoldirish uchun