всегда возвращался. Иногда веселый, пахнущий коньяком, с парой таких же возбужденных приятелей. В гостиной накрывали большой стол, мамочка садилась за пианино, домработница Валя носилась как угорелая по коридорам, подавая всевозможные закуски. Иногда папа быстрым шагом входил в детскую, быстро целовал меня в щеку, кололся ужасно небритыми щеками и бормотал: – Спишь, Рыжик? Давай просыпайся. Он вытаскивал меня из-под одеяла, тащил полусонную в гостиную, полную веселых, слегка хмельных людей. Мамочка, всегда трепетно соблюдавшая режим, не протестовала, а только смеялась. Папа ставил меня на табуретку и оповещал: – Прошу любить и жаловать, Ефросинья, наследница. Ну, Рыжик, прочитай нам стихотворение. Щурясь от яркого света и поддергивая сползающие пижамные штанишки, я покорно заводила

Kirish yoki roʻyxatdan oʻtish sharh qoldirish uchun