Литературная карта «Проекта „Борода“»

«…Любимое произведение Льва Толстого — да, „Анна Каренина“, что бы ни думала бывшая свекровь по этому поводу».

«Иван Ильич вцепился в листок и пробежал его глазами, но фамилии покойного Ивана Ильича не нашёл. Торопясь, он схватил следующий и увидел там именно то, чего и ожидал: Иван Ильич Головин был чиновником из Петербурга и умер страшной, болезненной смертью, чувствуя лишь удары своего сердца. Отомстил-таки проклятый старикашка!»

«Из-за дочери-француженки — даже более, чем из-за своей француженки-любимой — он теперь и к самой Франции относился как-то иначе. Всё чаще ему вспоминалась „Война и мир“, он думал о Наполеоне, переосмысливал для себя французскую историю. Революция — империя — война, и так по кругу. Воинственная нация, но притом такая живая! И при этом никто не пишет о войне. Значит, он будет первым».

«В тот же вечер, сидя в кабинете за тем самым письменным столом над графской тетрадкой, Михаил Михайлович занёс уже перо над бумагой, чтобы записать события сегодняшнего дня, и вдруг с невероятной ясностью понял, что сегодня — лишь итог; а рассказывать, как всё было, надо с начала. С самого начала… Он решительно отодвинул графский дневник, положил перед собой чистый лист и написал наверху: „Исповедь“».

«…Читатели ждали чего-то нового. Иначе говоря, „Крейцерову сонату“. Но ведь он написал её для всех. Она принадлежала всем».

«Одно время Михаил Михайлович даже размышлял провернуть с обер-прокурором тот же фокус, что со своим первым куратором, Иваном Ильичом: взять да и умертвить его, литературно, конечно; он же как раз созрел и роман писать, настоящий, большой роман — да он, может быть, и решился на роман именно потому, что чувствовал теперь, что свободен от государственных задач, что никому из авторов и исполнителей проекта „Борода“ уже нет до него никакого дела! Но в последний момент устыдился: всё-таки, в отличие от Головина, Победоносцев никогда не унижал его, — и казнь отменил. Ограничился тем, что на всю Россию обозвал обер-прокурора Синода тупым и лишённым нравственного чувства. А чтобы адресату было сложнее признать, что это писано о нём, добавил, что имярек в глубине души ни во что не верит. Так оно и есть, но ведь Победоносцев считает себя образцом добродетели и веры, а значит, ему и в голову не придёт, что Топоров из „Воскресения“ — это он».

«…Разве можно же говорить об армии иначе как об убивающей, жгущей, разоряющей, и нет ничего, абсолютно ничего естественного в войне. Невероятно, но ни один человек на свете не усомнился, что этот постный миротворец когда-то написал „Севастопольские рассказы“ и „Войну и мир“».

«— У тебя ведь были героини со счастливой судьбой?

— Дениз, — вспомнил он. Умная и находчивая героиня „Дамского счастья“, хозяйка и творец своей судьбы».

«— Нана — это их дочь? Что ещё за имя такое?

— Настасья, — подсказал Иван Ильич. — Это имя он уже использовал в черновиках „Карениной“. Та тоже сперва была Нана, Анастасия, а потом уже стала Анной.

— Так в „Карениной“ у него все Долли да Бетси».

«„Нана“ была местью Парижу, его истинным мнением об этом городе. Как и следовало ожидать, город проглотил эту месть не жуя, не узнав себя в этом кривом зеркале. Город пел „Папину любовницу зовут Нана“, а та же самая публика, что сходила с ума на скачках в Булонском лесу („Кто скачет на Нана?“), присылала ему восторженные отзывы».