ЛЁГКИЕ ЛЮДИ
Сега Сашин
Исповедальная психологическая повесть
с элементами мистического реализма
Основано на реальных переживаниях
18+
Данное произведение содержит сцены насилия, жестокости, а также нецензурную лексику (в диалогах). Рекомендуется для читателей старше 18 лет. Автор не несёт ответственности за возможные психологические последствия у неподготовленной аудитории.
АННОТАЦИЯ
В детстве Александра впервые увидела себя со стороны. Это случилось в тёмной комнате, где она не могла дозваться матери и не дотягивалась до выключателя. Потом сны стали её тайным местом: там можно было летать, чувствовать вкус сладостей, которых не покупали в детдоме, и на время оказываться там, где никто не причиняет боль.
С годами это спасение начинает требовать платы. После детдома, голода, тяжёлой работы и первой любви Александре придётся учиться самому трудному: возвращаться — к мужу, детям, потерям, дому и к себе.
«Лёгкие люди» — исповедальная психологическая повесть с элементами мистического реализма о травме, материнстве, памяти и силе, которая не шумит, но держит человека на земле.
ОТ АВТОРА
Эта книга основана на реальных переживаниях и внутренней правде. Я не прошу верить в полёты буквально. Для меня они — способ говорить о том, что иначе не помещалось в слова: о страхе, одиночестве, материнстве, потере и той части человека, которая даже в темноте ищет выход.
ПРОЛОГ
Тёмная комната
В ту ночь тишина впервые стала вещью: тяжёлой, чёрной, лежащей на груди.
Мне было четыре. Или пять. Память оставила от тех лет не жизнь, а обрывки: край занавески, холодный линолеум, мамины духи в коридоре. Но эту ночь я помню целиком. Это не воспоминание, а комната, в которую до сих пор можно войти.
Я проснулась от того, что перестала слышать маму.
Обычно она где-то была. За стеной, на кухне, в коридоре. Гремела чашкой, двигала стул, говорила по телефону вполголоса. Даже когда молчала, я всё равно знала: мама дома. В ту ночь за стеной не было ничего.
Я открыла глаза.
Комната утонула в темноте. Шторы были задёрнуты, дверь закрыта, свет нигде не просачивался. Я знала, где стоит шкаф, где стул, где край кровати, но знание не помогало: темнота стёрла всё. Стены, потолок, мои руки.
Сначала я просто не понимала. Потом вытянула ладони перед лицом, пошевелила пальцами — и не увидела их. Только холодный воздух коснулся кожи.
Тогда пришёл страх.
Я села. Одеяло сползло на колени, в комнате сразу стало холодно. Я натянула его до подбородка и позвала:
— Мама.
Тишина.
— Мама!
Никто не ответил.
Я выбралась из кровати. Босые ступни коснулись линолеума, и холод прошёл по ногам вверх, к животу. Я пошла вдоль стены, выставив руки перед собой. Обои были шершавые, с мелким цветочным узором. Я считала шаги, чтобы не заплакать.
Первый. Второй. Третий.
На четвёртом пальцы нащупали дверной косяк. Я вышла в прихожую. Там пахло мамиными духами — сладко, цветочно, почти празднично. Этот запах почему-то сделал страх ещё сильнее: мама была где-то рядом, но её не было.
Я встала на цыпочки и потянулась к выключателю.
Не достала.
Он был выше. Намного выше. В четыре года — или в пять — мир вообще состоял из вещей, до которых я не могла дотянуться.
Я вернулась в комнату, забралась под одеяло и заплакала без звука. Слёзы текли по вискам в уши, я стирала их подушкой. Громко плакать было нельзя. Мама не любила, когда я плакала ночью. «Не ной, ты же большая», — сказала она однажды.
Я зажмурилась. Открыла глаза — темнота. Зажмурилась снова.
И тогда случилось первое.
Тело вдруг стало лёгким, будто из него вынули кости, кровь, всё, что тянуло вниз. Я испугалась: наверное, так умирают. Но это была не смерть.
Я открыла глаза и увидела себя со стороны.
На кровати лежала маленькая девочка в пижаме с медвежатами. Великоватая пижама, длинные рукава, ресницы на щеках. Девочка дышала ровно, почти спокойно. Она спала. А я стояла рядом и смотрела на неё.
Я была прозрачной. Не совсем невидимой — скорее светлой, как луна за туманом. Я пошевелила пальцами, и они послушались без усилия. Сделала шаг. Пол не скрипнул, потому что мои ноги его не касались.
Я прошла сквозь дверь.
Не открыла. Не толкнула. Просто шагнула — и оказалась в коридоре. Лампочка под потолком не горела, но я всё видела: свет будто шёл изнутри меня.
На кухне мама сидела за столом и курила. Днём её лицо казалось обычным, маминым. Ночью оно стало чужим: усталым, помятым, с морщинами, которые я раньше не замечала. Она смотрела в стену и выпускала дым.
Я подошла почти вплотную. Протянула руку. Пальцы прошли сквозь её плечо.
Я вышла на лестничную клетку, спустилась по ступенькам — не наступая, а скользя над ними. Подъездная дверь открылась сама.
Ночь. Улица. Фонари.
Снег падал крупно и медленно. Он не таял на мне: проходил сквозь тело, как через свет. Я поднялась выше — сначала над асфальтом, где в трещинах темнели прошлогодние листья, потом над голыми тополями, потом над крышами пятиэтажек и девятиэтажек, укрытых снегом, будто шапками.
Я летела.
Ветер проходил сквозь меня. Холода не было. Было только чувство, что я наконец-то не тяжёлая. Не маленькая. Не испуганная. Не та, которая не достаёт до выключателя.
Внизу горел город. Окна, фары, фонари — жёлтые, красные, белые — тянулись к горизонту, как рассыпанные бусы. Машины ползли по дорогам, люди двигались в окнах чёрными силуэтами.
Я смотрела на них сверху и думала: «Они меня не видят. Я есть — и меня нет».
Это было первое настоящее счастье в моей жизни.
Я не помню, как вернулась. Просто утром открыла глаза в своей кровати. Солнце било в окно: мама забыла задёрнуть шторы. Свет лежал на подушке, на медвежатах моей пижамы, на коте, который спал в ногах.
Я села и посмотрела на руки. На ладонях были тонкие красные царапины, как ниточки. Наверное, я расцарапала их о стену, пока ночью искала дверь. Тогда мне казалось, что это следы полёта. Теперь я думаю иначе: иногда сон просто подсвечивает то, что реальность уже успела сделать.
На кухне звякнула кружка.
— Мам, — позвала я. — Ты не слышала? Я вставала ночью?
— Спала ты, — ответила она. — Я заходила. Ты не просыпалась.
Я не стала спорить.
С тех пор ночь перестала быть концом дня. Она стала дверью — туда, где темнота больше не была сильнее меня.
