Kitobdan iqtiboslar Россия выходит из войны. Советско-американские отношения, 1917–1918muallif Джордж Кеннан
С другой стороны, Вильсон не видел ничего, что мог бы еще сделать в сложившейся ситуации, кроме тех усилий, которые он уже предпринял ради внушения русскому народу уверенности в его собственном президентском альтруизме и доброй воле, а также в приверженности принципу либерального и справедливого мира, согласованного открыто, на многосторонней основе и санкционированного всем международным сообществом. Если, как это, к сожалению, имело место на самом деле, русский народ не смог отреагировать на эти заверения президента, то это произошло только потому, что немецкая военная мощь, поддерживаемая близорукими большевиками, «поворачивала вспять» за подавление истинной народной воли. Поэтому ничего не оставалось делать, кроме энергичного и решительного ведения войны на Западном фронте, надеясь, что поражение Германии наконец высвободит те либеральные импульсы в русском народе, к которым он, Вильсон, знал, каким образом апеллировать. В то же время можно было бы просто отказаться признавать официальный аспект событий, которые, какими бы реальными ни были, не соответствовали целям американской государственной политики
правительства Соединенных Штатов не было возможности официально отреагировать на развитие событий в Брест-Литовске. Одной из сторон переговоров было правительство, с которым Соединенные Штаты находились в состоянии войны, другой – непризнанный режим. С точки зрения международного права правительство Соединенных Штатов не было обязано признавать какую-либо международную законность предпринятых действий, что никогда и не делала. Оно старалось не принимать никакого участия в этом процессе и даже не отвечало на призывы и сообщения большевистских лидеров.
Эдуард Карр[57] в своей «Истории Советской России» (Нью-Йорк, 1950) дает следующий интересный комментарий: «У большевиков, хорошо разбирающихся в революционной истории, был жив в памяти прецедент французского Учредительного собрания в мае 1848-го, деятельность которого через три месяца после Февральской революции, по известному выражению из „Восемнадцатого брюмера“ Маркса, „урезала результаты революции до минимума“ и подготовила почву для расправы над рабочими Кавеньяком».
Но в том же заявлении он предположил, что большевистские лидеры разделяли с русским народом «величайшую надежду на свободу и заключение мира». Кроме того, выраженное желание президента, чтобы американцы могли когда-нибудь «удостоиться чести помочь народу России», отражало либо попытку обратиться к русскому народу через головы режима, либо глубокое непонимание большевистской психологии, в которой сама мысль о том, что капиталистические правительства могут оказывать кому-либо помощь для достижения позитивных целей, представлялась нелепой, или же их действия были вызваны слепой и нелепой глупостью.
дополнение к идентификации этих двух мнений президент несколько неверно истолковал их оба. Русский народ, в его представлении, был озабочен национальным унижением от рук врага, объединенный в своем негодовании по поводу того, что с ним делала иностранная держава. На самом деле, как мы видели, большая его часть (а особенно та часть, на которую больше всего опирались большевики) была занята в первую очередь внутренними разногласиями и страстями того времени. Что же касается советских лидеров, взгляды которых были ярко выражены представителями в Брест-Литовске, представление о том, что для них было «правильным» принять из рук немцев, вовсе никак не было связано с чувствами того,
щих кругов Соединенных Штатов, что советской власти может быть положен конец юридически упорядоченными процессами. Накануне вечером Фрэнсис телеграфировал Лансису: «Вчера я впервые начал испытывать отвращение и отчаяние, поскольку в течение шести недель Россия позволяла большевикам сохранять контроль, поэтому воздерживался от переписки» (из телеграммы № 2117 от 19 декабря 1917 г., 21:00).
К четвергу, 20 декабря, Калпашников, серьезно встревоженный предупреждением, полученным от Перкинса, очевидно, пришел к выводу, что единственным правильным шагом станет заказ отдельного поезда в обход миссии Красного Креста и вывезти автомобили (да и себя самого) из Петрограда как можно быстрее. Для этого требовалось содействие американского посольства, поэтому Калпашников отправился к американскому военно-морскому атташе капитану Уолтеру С. Кросли и рассказал всю свою историю. Каково было отношение самого капитана Кросли к этому делу, если оно и было каким-либо иным, кроме как отношение сочувствующего слушателя, неясно, но в любом случае он повел просителя на встречу с Фрэнсисом.
Окончательный выход России из рядов коалиции воюющих наций должен был вызвать замешательство и ужас у людей, чье присутствие и функции в Петрограде были непосредственно связаны с военными усилиями их стран. В целом союзные иностранные колонии в российской столице, состоящие из людей, на жизнь которых глубоко повлияли произошедшие политические перемены, были первыми, кто воспринял и впитал в себя сильное разделяющее воздействие, которое феномену советской власти навсегда стало суждено оказывать на западное общество.
Относительно незадолго до межсоюзнической конференции в Париже он заранее предсказывал позицию, которую займут британцы по отношению к Советам. Но помимо этого интервью Сесила отражало иллюзию, с которой государственные деятели союзников, особенно находящиеся в Вашингтоне, расстались бы очень медленно и с величайшей неохотой – иллюзии того, что существует значительная доля российской общественности, которая все еще «озабочена» войной, как мировой битвой, и эмоционально заинтересована в ее целях. За эту иллюзию, опасную и ошибочную, упрямо цеплялась часть союзной общественности и чиновничества, несмотря на все предупреждения. В этом ключе хочется вспомнить сцену на официальном приеме в честь миссии Рута летом 1917 года, когда один из министров Временного правительства, раздраженный потоком красноречия об общих целях в войне, повернулся к русскому помощнику миссии и сказал: «Молодой человек, не могли бы вы разъяснить этим американцам, что мы устали от этой войны? Объясните им, что нам надоело кровопролитие».
На заседании Центрального исполнительного комитета Совета рабочих и крестьянских депутатов (20–21 ноября) Троцкий выступил с речью, которая является одним из первых ответственных советских заявлений по внешней политике. Он начал с изложения основных моментов ситуации, которая существовала в течение двух недель, прошедших с момента первоначального захвата власти. Обсуждая реакцию на советский мирный шаг как вражеских держав (он назвал ее «двусмысленной»), так и союзников, Троцкий отметил, что Британия оказалась самой враждебной из всех иностранных стран по отношению к советской власти (британская буржуазия, как обвинял ее докладчик, ратовала за продление войны), во Франции война угрожала нации «вырождением и смертью» (антивоенная борьба французского рабочего класса нарастала), а в Италии были созданы условия, благоприятные для советской инициативы