И сейчас, как тогда, она фиксирует полноту и тотальность несвободы: «Нигде и ни в чем нет свободы». Тогда, «глотать и испражняться [человек] был вынужден по принуждению»
«Я дольше жить не могу». Вновь обращается к проблеме тела: «я лежу и думаю, куда девать это оставшееся непогребенное тело. Увезти его и бросить? Свалить в воду? Выкинуть из окна? Набить его микробами? Отравить?»
выражение жизненному опыту является подлинно живущим. Но что же делать человеку, которому отказано в художественном таланте? Такому человеку остается путь «дешифровки» выражений опыта. В этом качестве историк или филолог становится художником второй руки, способным к повторному переживанию (das Nachleben) жизни.
Искусство запрещено полицией. Гуманитарных наук не печатают. Биология, химия, физика объявлены «государственной тайной, не подлежащей разглашению». Вокруг однообразие и серость. Все застыло и обезжизненно
Вся жизнь людей, весь быт людей, весь отдых людей фаршировались, как колбаса, этим Сталиным. Нельзя было ни пойти на кухню, ни сесть на горшок, ни пообедать или выйти на улицу, чтоб Сталин не лез следом.
Будучи врагом другому человеку, русский человек оставался кроток по отношению даже к мелким, бытовым представителям власти:
Власть нещадно мучила их, этих морально опустошенных людей, выветренных дотла.
Более того, работая в единственно возможной в этих условиях форме — частной, тайной хроники, — она создала политическую теорию, неотделимую от наблюдений над своей повседневной жизнью, теорию-дневник, в которой организация быта предстает как модель работы государственной системы.
