Onlayn kitobni bepul oʻqing: ta muallif  Пролог. Новая версия документальной повести

С.Я. Гродзенский

С. Я. Гродзенский

Пролог

Новая версия документальной повести

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-94

ББК 63.3(2)

Г86

Пролог означает введение, пролог жизни человека – это история его предков. Автор исследует родословную своей семьи и описывает жизнь родителей, обстоятельства их знакомства и сближения. При этом использует обширный документальный материал из государственных и семейных архивов, воспоминаний родственников, друзей и знакомых. Повествуя о своем отце, автор приводит то, что удалось собрать, сохранившееся в его черновиках, записных книжках, дневниковых записях. Варлам Шаламов считал Якова Гродзенского одним из своих ближайших друзей, а Александр Солженицын посвятил ему хвалебные строки в своих исследованиях «Архипелаг ГУЛАГ» и «Двести лет вместе».

На страницах повести «Пролог» некоторые известные лица предстают в неожиданном ракурсе. Книга написана увлекательно и может быть интересна широкому кругу читателей.

Изображение на обложке klenger / Shutterstock.com

В оформлении макета и обложки были использованы фотографии и художественные материалы, предоставленные автором.

УДК 821.161.1-94

ББК 63.3(2)

© Гродзенский С. Я., 2025

© ООО «Проспект», 2025

Внукам своим посвящаю

Мы все, почти что поголовно, Оттуда люди, от земли, И дальше деда родословной Не помним. Предки не вели.

Александр Твардовский

Мой дар убог, и голос мой не громок, Но я живу, и на земле моё Кому-нибудь любезно бытиё: Его найдёт далёкий мой потомок.

Евгений Баратынский

ОТ АВТОРА

В «Записной книжке» писателя-сатирика Виктора Ардова прочитал: «Старый швейцар говаривал: “Человеческий век – шестьдесят лет. А всё, что свыше, это нам Господь Бог на чай даёт…”».

Я разменял девятый десяток, как видно, отпущено «на чай» достаточно много. Принимаюсь за книгу «Пролог» о своём происхождении со смешанными чувствами, и, пожалуй, главная составляющая этой «смеси» – опасение быть обвинённым в нескромности. Я ведь предполагаю говорить о своих предках, и волей-неволей придётся рассказывать «о себе любимом».

Над каждой строчкой этого текста буквально повисают вопросы: кому ты интересен и тем более кто может проявить любопытство к твоей родословной? Вспоминаются слова французского поэта Шарля Бодлера из сочинения «Моё обнажённое сердце»: «Любой имеет право говорить о себе, если только умеет быть занимательным». Это лишь усугубляет положение, потому как занимательностью мои литературные опыты никогда не отличались.

Кому адресована книга? В первую очередь тем, кому я не безразличен, кто интересуется моим скромным творчеством, кто будет помнить меня. Может быть, в будущем какой-нибудь дотошный исследователь наткнётся на мои труды. Как и я, бывало, с волнением изучал произведения авторов прошедших эпох. По определению писателя Бориса Васильева, «история родителей – всегда ПРОЛОГ твоей жизни, а твоя жизнь – ЭПИЛОГ жизни твоих родителей»1.

В молодости я не интересовался своим происхождением. Да и поговорить со мной на эту тему было некому. Оба моих дедушки и бабушка со стороны отца ушли в мир иной задолго до моего появления на свет. Бабушки по материнской линии не стало, когда мне едва исполнилось пять лет.

Отец на мои вопросы о наших родовых корнях отвечал скупо и с явной неохотой. Его – ветерана Воркутлага и Карлага – двадцать лет репрессий приучили к чрезвычайной, просто патологической осторожности. Боясь навредить сыну, он не распространялся не только о своём происхождении, но и национальности, настоящей фамилии, при первой возможности уничтожал становившиеся ненужными деловые бумаги, случалось, не щадил и того, что мне представлялось семейной реликвией. При этом история каждой семьи как раз и состоит из имён, дат, документов и фотографий.

Мать иногда предавалась воспоминаниям, но, как мне казалось, рассказывала всякий раз об одних и тех же событиях. Испытывая теперь чувство вины перед ней, должен признаться, что относился к её повествованию без интереса. Острая потребность в этом возникла, как только моей мамы не стало.

Что и говорить, жить моим родителям пришлось в тяжелейшие годы – войны, революции, репрессии. По словам польского писателя-сатирика Станислава Ежи Леца, «у каждого века есть своё Средневековье», и, можно сказать, «тёмные века раннего Средневековья» заняли большую часть XX столетия. Как сказал поэт Николай Глазков,

И на мир взираю из-под столика:
Век двадцатый, век необычайный –
Чем он интересней для историка,
Тем для современника печальней.

В начале книги излагаю то, что удалось узнать о предках (происхождение моё и по материнской, и по отцовской линиям теряется на четвёртом-пятом поколениях) в государственных и личных архивах, в опубликованных и устных воспоминаниях родственников, друзей и знакомых. Затем следует жизнеописание родителей, обстоятельства их знакомства и сближения, приведшего к появлению автора на свет. В рассказе о моём отце приводится то, что удалось собрать, сохранившееся в его черновиках, записных книжках, дневниковых записях.

Варлам Тихонович Шаламов считал Якова Давидовича Гродзенского одним из своих ближайших друзей, а Александр Исаевич Солженицын посвятил ему хвалебные строки в своих исследованиях «Архипелаг ГУЛАГ» и «Двести лет вместе».

Многие отмечали гуманитарную одарённость Я. Д. Гродзенского, но биография его исковеркана тюрьмами и ссылками. При жизни он увидел опубликованным одно своё произведение – книгу «Стойкость», написанную в соавторстве с другом детства писателем Павлом Подляшуком. Сочинение вышло за несколько месяцев до кончины моего отца, он успел подарить её некоторым друзьям и знакомым, сопровождая всякий раз надписью, показывающей его отношение и степень душевной близости к человеку. Некоторые автографы к «Стойкости» приведены в «Прологе».

В книге много цитат. Помимо того, что обильное цитирование – мой излюбленный приём, я использую много документов, которые теряют в достоверности, когда их излагаешь своими словами. Хорошо понимаю английскую писательницу Дороти Ли Сайерс, сказавшую: «У меня есть цитата на любой случай – это лучший способ мыслить оригинально».

Почти никого из тех, о ком пишу, уже нет в живых. При этом стараюсь следовать принципу De mortuis – veritas! («О мёртвых – правду!»), а не более известному латинскому изречению De mortuis aut bene, aut nihil («О мёртвых или хорошо, или ничего»), которое справедливо разве что во время похорон и поминок.

Мне близка мысль В. Войновича: «…В моих воспоминаниях об известных людях я показываю их такими, какими их видел. Без прикрас. Не хочу уподобляться ритуальным косметологам, украшающим гримом покойников. Если мы вспоминаем эпоху такой, какой она была, а не такой, какой её хотелось бы видеть, то и люди эпохи должны остаться в нашей памяти со всеми своими достоинствами и недостатками»2.

Когда-то свои первые воспоминания я назвал «Исповедь на шахматную тему», но могу вслед за великим Иоганном Гёте сказать: «Все мои произведения – фрагменты одной большой исповеди».

Приступая к написанию этой книги, мысленно произношу клятву, которую дают в суде США: «Обещаю говорить правду, только правду и ничего кроме правды».

РОДОСЛОВНАЯ ПО МАТЕРИНСКОЙ ЛИНИИ

О происхождении бабушки с материнской стороны мне рассказывала её младшая сестра Анастасия, дожившая до 1960-х годов. По её версии, самый дальний известный мой предок – это прапрадед – крепостной по фамилии Федотов, слывший бунтовщиком, которого таскали на аркане для острастки других.

«Положениями» Александра Второго от 19 февраля 1861 года3 бывшие помещичьи крестьяне, получившие личную свободу, но не выкупившие землю у помещика и потому продолжавшие исполнять оброк или барщину за пользование помещичьей землёй, стали называться временно обязанными.

Бывший крепостной Федотов, судя по всему, был человеком деятельным, «временно обязанным» быть не захотел и вскоре после реформы 1861 года с женой (моей прапрабабушкой) перебрался из деревни, принадлежащей помещику, в губернский город Рязань. Федотовы приобрели дом около церкви Вознесения Господня, чаще называвшейся по одному из своих приделов Никольской или Николы Долгошеи.

Каменный храм был построен около 1566 года на высоком берегу реки Трубеж по указанию царя Ивана IV Грозного. В 1761 году в этом Божьем доме был устроен главный престол в честь Святителя Николая Чудотворца и построена колокольня. Из-за того, что над алтарной частью купол выше колокольни, церковь в народе прозвали «Никола Долгошея».

Храм расположен на перекрёстке двух старинных улиц Рязани – Борисоглебской (современной Трубежной) и Никольской (ныне Павлова). Двадцать лет, с 1848 по 1868 годы, священником церкви был Пётр Дмитриевич Павлов, отец одного из самых знаменитых уроженцев земли рязанской, первого русского Нобелевского лауреата, академика Ивана Петровича Павлова. В Никольской церкви учёный венчался. Этот православный храм первым в городе встречал приезжающих из Москвы, а основным въездом в Рязань со стороны столицы была Большая Мещанская (в советские времена улица Каляева, ныне Семинарская).

Церковь Николы Долгошеи

В 1863 году учреждено «Общество Московско-Рязанской железной дороги», которое соорудило участок от Коломны до Рязани. Железнодорожные пути от Рязани до Москвы возводились при участии английских специалистов и строителей. В Англии в 1776 году приняли «Дорожный акт», и в соответствии с ним по традиции, заведённой в Древнем Риме, вводилось левостороннее движение, при котором транспортные средства обязаны двигаться по левой стороне проезжей части. В Великобритании и большинстве бывших британских колоний до сего времени принят такой способ организации как автомобильного, так и железнодорожного транспорта.

В России было узаконено правостороннее движение, и железная дорога на участке Москва – Рязань так и осталась единственным исключением. Первый поезд из Москвы прибыл в Рязань 27 августа 1864 года. Тогда же было торжественно открыто здание вокзала «Рязань-1», и буквально с первого дня на железнодорожной станции работал буфет, который держали мои прапрадедушка и прапрабабушка.

Прапрабабушка прожила долгую жизнь и умерла в 1893 году в возрасте 96 лет. В 1843 году, когда ей было далеко за сорок, родилась моя прабабушка Александра.

Она рано начала работать, была золотошвейкой, так называли мастериц, выполняющих шитьё или вышивку металлическими позолоченными (золотными) и серебряными нитями. Александра работала у Евгении Яковлевны – дочери ректора духовной семинарии. Квартира ректора находилась в здании, где через 100 лет была мужская средняя школа, в которую я поступил в 1951 году. Квартира находилась в той части здания, что в начале 1950-х годов занимала Детская поликлиника, где тогда работала врачом моя мама.

Вокзал «Рязань». 1860-е гг.

Против воли отца Александра Федотова вышла замуж за Гаврилу Данилова – дворового человека из деревни Лесок (ныне – в черте Рязани). У Александры и Гаврилы было шестеро детей, появившихся на свет в такой последовательности: Иван, Елизавета, Татьяна, Василий, Прасковья и Анастасия.

Умерший молодым Иван был сапожником, Василий столярничал, Елизавета и Татьяна рано вышли замуж и посвятили себя воспитанию детей. Младшую Анастасию (и мама, и я называли её «тётей Настей») я хорошо помню, в школьные и студенческие годы навещал её. Жила она памятью о единственном сыне, погибшем на Великой Отечественной войне.

В небольшой комнатёнке Анастасия Гавриловна под иконой Христа Спасителя хранила последнее письмо-треугольник, полученное от сына с фронта, сообщение о его гибели («похоронку») и открытку от девушки – подруги сына, написанную после того, как она узнала о его смерти, с трогательным повествованием об их едва начавшемся и трагически прерванном романе.

Каждый раз я, желая сделать приятное тёте Насте, читал эти письма «с выражением», она слушала, то улыбаясь, а иной раз заливаясь слезами. Затем предавалась воспоминаниям, касающимся меня:

– После войны я осталась одна и часто навещала сестру Пашу – твою бабушку. Твоя мама Нина очень много трудилась, и никогда не было известно, в каком настроении она вернётся вечером с работы, – характерец у моей племянницы всегда был ещё тот. Её и собственная мать боялась. Ты был чудесным крохой, только мало ел и плохо засыпал после еды. Прасковья уже тяжело болела, и я, бывало, говорю: «Паша, иди отдохни, я Серёжу покачаю», – и ты у меня на руках засыпал.

Старшая сестра моей бабушки Татьяна Гавриловна вышла замуж за высланного из Санкт-Петербурга рабочего Василия Дементьевича Владимирова, который устроился на только что начавший функционировать в Рязани завод сельхозмашин – будущий «Рязсельмаш». В семье родилось восемь детей.

Хорошо помню двоюродных сестёр мамы – богомольных тётушек Екатерину, Надежду и Варвару. Не хочу сказать о них ничего дурного, но не представляю, чем они занимались, кроме ежедневных походов в церковь. Посещая каждую заутреню, обедню и вечерню, устроиться на государственную службу было чрезвычайно трудно, тем более в стране воинствующего атеизма. Замуж из этих маминых кузин вышла только Надежда Васильевна, у которой была дочь Лариса (1935–?), приходившаяся мне, таким образом, троюродной сестрой.

Чаще всего мама общалась с Екатериной, которая читала по складам, если надо было что-то «складно изложить», просила моих родителей. От тёти Кати я часто слышал о постной и скоромной пище. Узнал, что скоромная пища (продукты, в состав которых входит мясо, сало, молоко, молочные и кисломолочные продукты, сливочное масло, яйца, а также содержащие их блюда и кондитерские изделия) не употребляется во время христианских религиозных постов, и видел её постоянную боязнь нарушить этот запрет – «оскоромиться».

Когда открылся кинотеатр «Родина», в строительстве которого в первые послевоенные годы принимали активное участие пленные немцы, Екатерина Васильевна устроилась работать билетным контролёром. В её обязанности входила проверка билетов и помощь зрителям в поиске места. Кинотеатр находился в паре минут быстрой ходьбы от моего дома, и я каюсь, пользуясь родственными связями с «капельдинером», в дошкольном детстве несколько раз попадал на детские сеансы без билета.

Среди детей Татьяны Гавриловны и Василия Дементьевича Владимировых выделялся старший сын Николай. Николай Васильевич Владимиров (1903–1959) – один из первых комсомольцев Рязани. В заметке «Сто лет назад»4, посвящённой столетию Рязанской губернской комсомольской организации, о двоюродном брате мамы подробно рассказывается.

Коля Владимиров работал киномехаником (тех, кто демонстрировал фильмы и занимался техническим обслуживанием кинооборудования, в то время называли «машинистами») в кинотеатре «Дарьялы» на Почтовой улице. В 1920 году вступил в ВКП(б) и был направлен в один из райкомов партии. К концу 1920-х годов дослужился до председателя Ухоловского райисполкома, затем работал в г. Орехово-Зуево Московской области. Позднее устроился в ВЧК, был назначен на должность в Москве, получил в столице отдельную квартиру с удобствами, что считалось тогда роскошью и означало официальное признание.

Это способствовало росту самомнения, а с рязанской роднёй Николай старался поменьше общаться. Моя мама вспоминала, что, когда в 1930 году она приехала на учёбу в Москву, где у неё никого из близких не было, то с поезда решила зайти к двоюродному брату Коле, тем более жил он в Малом Гавриковом переулке (ныне – Гаврикова улица) совсем недалеко от Казанского вокзала. Но наткнулась на весьма холодный приём, обидевший на долгие годы: «Что вам всем не сидится в Рязани, Москва же не резиновая! Сейчас у меня гости, принять тебя не могу».

Служба в «органах» на протяжении всего советского периода оставалась чрезвычайно опасной, а в годы сталинского безвременья уцелеть чекисту было очень нелегко. Вот и Николай Владимиров погорел. В 1942 году его арестовали, осудили по 58-й статье.

Поскольку не только двоюродный брат моей мамы, ещё многие персонажи этой книги были «людьми 58-й статьи», считаю долгом немного напомнить читателю о ней – имеющей прямое отношение к прологу моей жизни.

Александр Солженицын назвал эту статью «безразмерной», поскольку она содержала целых 18 пунктов, дал её подробный обзор, начинающийся словами: «Парадоксально: всей многолетней деятельности всепроникающих и вечно бодрствующих Органов дала силу всего-навсего ОДНА статья из ста сорока восьми статей не-общего раздела Уголовного Кодекса 1926 года. Но в похвалу этой статье можно найти ещё больше эпитетов, чем когда-то Тургенев подобрал для русского языка или Некрасов для Матушки-Руси: великая, могучая, обильная, разветвлённая, разнообразная, всё подметающая Пятьдесят Восьмая, исчерпывающая мир не так даже в формулировках своих пунктов, сколько в их диалектическом и широчайшем истолковании.

Кто из нас не изведал на себе её всеохватывающих объятий? Воистину, нет такого проступка, помысла, действия или бездействия под небесами, которые не могли бы быть покараны дланью Пятьдесят Восьмой статьи. Сформулировать её так широко было невозможно, но оказалось возможно так широко её истолковать»5.

Статья 58 карала за «контрреволюционную деятельность», трактовавшуюся очень широко. Председатель Спецколлегии Верховного Суда РСФСР Я. Я. Кронберг в 1935 году выделял девять форм контрреволюционной агитации, среди которых: «исполнение и распространение контрреволюционных рассказов, песен, стихов, частушек, анекдотов и т. п.; уничтожение и издевательства над изображениями, портретами, бюстами руководителей партии и правительства; контрреволюционная агитация, связанная с восхвалением и одобрением личностей и деятельности вождей троцкистско-зиновьевской оппозиции; все прочие виды и моменты контрреволюционной агитации».

Статья 58–10 гласила, что за анекдот или частушку, «а равно распространение, или изготовление, или хранение литературы того же содержания, влекут за собой – лишение свободы на срок не ниже шести месяцев». Поразительно, но эта статья устанавливала нижнюю границу тюремного заключения, ничего не говоря о верхней!

С 1921 по 1953 годы, по данным МВД СССР, по этой статье было осуждено около четырёх миллионов человек, приговоры часто выносили юридически неграмотные, зато «очень сознательные» секретари соответствующих парторганизаций. Заключённые, приговорённые по статье 58, назывались «политическими». После освобождения им, в отличие от большинства обычных преступников («уголовников», «бытовиков»), в оговорённые судом сроки запрещено было селиться ближе, чем в ста километрах от крупных городов.

Большинство пунктов 58-й статьи предусматривали смертную казнь. Более того, члены семьи репрессированного, «если они чем-либо способствовали готовящейся или совершенной измене или хотя бы знали о ней, но не довели об этом до сведения властей, караются – лишением свободы на срок от пяти до десяти лет с конфискацией всего имущества. Остальные совершеннолетние члены семьи изменника, совместно с ним проживавшие или находившиеся на его иждивении к моменту совершения преступления, – подлежат лишению избирательных прав и ссылке в отдалённые районы Сибири на пять лет».

Не знаю, какую именно контрреволюционную деятельность инкриминировали до мозга костей идейному коммунисту Николаю Владимирову, однако, как ни кощунственно это звучит, но, учитывая, что привлечён он к ответственности был во время войны, то, получив «десятку», можно сказать, ещё сравнительно легко отделался. И, насколько знаю, члены его семьи при этом не пострадали – Бог миловал.

Срок мой двоюродный дядя отбывал в Воркутлаге. Отсидел от звонка до звонка, дожил до реабилитации и права на жилплощадь в Москве. В последние годы жизни занимался «хозяйственной работой», как написано в справочнике. В школьные годы, бывая в Москве, я останавливался у дяди Коли. Николай Васильевич, приезжая в Рязань, заходил к нам. Помнится, он делился воспоминаниями о Воркуте с моим отцом.

Беседа двух ветеранов ГУЛАГа была взаимно уважительной. Запомнилось высказывание Николая Владимирова: «Думаю, современной молодёжи было бы полезно испытать хотя бы небольшую часть того, что довелось нам с вами». Н. В. Владимиров до конца жизни не утратил веры в идеалы коммунизма. Даже в семейном кругу убеждённо высказывался в таком духе. И, конечно, как настоящий коммунист, оставался воинствующим атеистом.

Помню, как он отчитывал свою сестру Екатерину, которая попыталась перекрестить («осенить крестным знамением») любимого брата. Досталось от него и другой сестре Надежде, когда он узнал, что она, желая выздоровления брату Коленьке, поставила в церкви свечку святому великомученику и целителю Пантелеймону.

Бабушка – Карновская Прасковья Гавриловна

Бабушка моя Прасковья Гавриловна Карновская (урождённая Данилова) родилась 27 октября (8 ноября по новому стилю) 1878 года. В метрической книге Спасо-Преображенской церкви об этом имеется запись: «Параскева родилась 27 октября, крещение 29 октября. Родители: бывший дворовый села Лесок Гавриил Михайлов Данилов и законная его жена Александра Федотова, оба православного вероисповедания. Восприемники: Рязанский цеховой Стефан Феодосиевич Громов и Рязанская мещанка Анна Алексеевна Жданова»6.

Родители «Параскевы» умерли рано. В 1884 году скончался Гавриил Михайлович, а через год, прожив всего 42 года, Александра. Семилетнюю Прасковью («Пашу», как её именовали домашние) взяла к себе Евгения Яковлевна, помнившая, насколько трудолюбивой и добросовестной была её мать Александра.

Моя мама отмечала один штрих – бабушка, хотя и была простого происхождения, любила ходить в театр, особенно посещать премьеры, а чтобы билеты приобретать по льготной цене, одалживала у знакомой гимназистки форму.

Прасковья Гавриловна Карновская (в девичестве Данилова)

Всю жизнь Прасковья Гавриловна безвыездно прожила в Рязани. Ей было всего 13 лет, когда она сама стала зарабатывать на жизнь. Профессию портнихи начала осваивать в мастерской верхнего дамского платья Клейнера. Его имя нашлось в списке заключённых заложников 1919 года: «Клейнер Ушер Борисович, 49 лет. Из мещан Влодавы Холмской губернии. Рядовой, после излечения в госпитале в Рязани, портной, неграмотный. Заключён советскими властями в Рязанский концлагерь (функционировал 1919–1923)»7.

Рязанский губернский концентрационный лагерь принудительных работ был организован местной ГубЧК для содержания противников советской власти различных категорий (заложников, в том числе – «для выкупа», «социально-чуждого элемента», осуждённых как контрреволюционеров, уклоняющихся от мобилизации в Красную армию, а также граждан, лишённых свободы без предъявления обвинения). Всем «бывшим людям», потерявшим свой социальный статус после Октябрьской революции 1917 года, 30 ноября 2019 года, к столетию учреждения Рязанского концлагеря, на его месте был торжественно открыт памятный знак.

В начале 1890-х годов, когда Прасковья Данилова начала работать у У. Б. Клейнера, до «Великого Октября» было ещё далеко. Бабушкина швейная машина «Зингер» с механическим приводом и через сто с лишним лет стояла в моей московской квартире в полной эксплуатационной готовности. На ней, бывало, строчила и моя мама, имевшая специальность врача, но, видимо, гены давали о себе знать, у неё была страсть к вышиванию, вязанию и смежным ремёслам. Во всяком случае, её поделки (детские носочки, варежки и прочее) бывали просто очаровательны.

Из воспоминаний моей мамы, обнаруженных после её смерти: «В рождественский сочельник [Канун церковного праздника Рождества. – С. Г.] 6 января 1924 года мама простудилась и заболела крупозным воспалением лёгких. Девять дней она была в тяжелейшем состоянии, без сознания. В бреду молилась Богу за нас с сестрой, чтобы он нас не оставил.

Денег на доктора и лекарства не было. Мама заболела ночью, и я побежала к другу нашего отца доктору Идельсону без зимней одежды. Как в сильный мороз добежала, не знаю, прислуга не хотела меня впускать, но я так просила и плакала, что разбудила доктора. Он моментально оделся, закутал меня в шаль, и на извозчике мы быстро добрались к нам. Доктор назначил лекарства и дал денег на их покупку.

А чтобы в дальнейшем не платить фельдшерице, показал, как делать уколы: кололи камфору каждые два часа. Мне было десять лет, и это был мой первый опыт медицинского работника.

Добрые соседи доктор Гинзбург и его сестра Эсфирь Давыдовна, жившие в этом же доме, присылали бульон, кисель, лимоны. Я же все дни делала уколы и молилась, чтобы Господь не отнимал у нас мать. На девятый день был кризис, мама пришла в сознание и медленно стала поправляться».

Бабушку мою Прасковью Гавриловну немного помню. Она совсем не походила на ту, что изображена на вышеприведённом портрете. Запомнилась мне тем, что часто говорила: «Ты сначала всегда подумай – может, и не стоит рта открывать». Поскольку я был ребёнком смешливым, из уст бабушки также постоянно слушал русскую пословицу «Смех без причины – признак дурачины».

Прасковья Гавриловна Карновская, какой я ее запомнил

Будучи уже взрослым, прочитал в романе «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда: «Молодость весела без причины, – в этом её главное очарование». Прожив жизнь, могу сказать, что как раз самое качественное веселье – беспричинное. Полностью разделяю мнение писателя-сатирика Михаила Генина (1927–2003): «Смех без причины – признак отличного настроения».

Старушка часто, стоя у окна, молча плакала, вспоминая свою рано умершую дочь Зою. А мне говорила, что у Зои есть сын Феликс (она называла Феля), очень хороший мальчик. Из слов бабушки я запомнил, что этот Феля – мой двоюродный брат – для меня образец поистине недосягаемый. Каждодневно повторяемый разговор о хорошем Феле и плохом непослушном Серёже я и запомнил больше всего из общения с бабушкой.

Правда, было у меня важное «смягчающее обстоятельство» – и бабушка, и мама отмечали мою похожесть на деда – мужа бабушки Евгения Дмитриевича Карновского. Так, маленьким мальчиком я всегда считался похожим на дедушку с материнской стороны, и только став старше – на своего отца, к тому времени вернувшегося из ссылки.

1 августа 1949 года отмечался мой день рождения. Мне исполнилось пять лет, собралось много гостей, мне дарили подарки, я почувствовал, что значит быть именинником. А вскоре, 26 сентября 1949 года, бабушка умерла.

И стали мы с мамой ходить на Лазаревское кладбище. Долгие годы это был мой любимый туризм: мама окапывала могилу, сажала цветы, а я ходил за квартал от кладбища на колонку за водой и поливал их. Регулярное посещение старейшего в городе некрополя стало одним из ярких дошкольных воспоминаний.

Дедушка – Карновский Евгений Дмитриевич

В книге русско-французского лингвиста Александра Бейдера (р. 1963)8 отмечается, что поскольку фамилия часто указывает на местность, откуда предки человека, то, вероятно, Карновские родом из деревни Керны. Найти сей населённый пункт на современной географической карте не удаётся. Интернет указывает, что существовала в Средневековье такая деревушка где-то в центре современной Германии, но была сожжена в ходе Второй Северной войны (1267–1268).

Фамилия имеет польские корни. Книга Исроэла-Иешуа Зингера «Семья Карновских» (М.: Текст, 2010. 672 с.) начинается так: «О Карновских из Великой Польши каждый знал, что люди они тяжёлые, упрямые, но учёные».

Среди однофамильцев моего деда с материнской стороны наиболее известен американский врач Дэвид Карновский (David Karnofsky; 1914–1969), разработавший шкалу для оценки результатов лечения онкологических заболеваний9. Шкала Карновского представляет собой градацию от 0 до 100 баллов: 100 баллов – полное выздоровление, 0 баллов – смерть пациента. Ныне такой подход используют не только онкологи, но и неврологи, нейрохирурги, терапевты и врачи других специальностей. В 1950-х годах Д. Карновский с коллегами провели пионерские исследования, которые показали эффективность химиотерапии. Он был одним из основателей Американского общества клинической онкологии (American Society of Clinical Oncology, ASCO) в 1964 году и его первым президентом.

В фонде Рязанского губернского жандармского управления обнаружилось «Дело по обвинению Рязанского мещанина Карновского Иосифа Юделевича в принадлежности к политической партии. 01.04.1908–26.08.1908»10, из которого удалось добыть кое-какие сведения о моём деде, и первое – это то, что он мещанин.

Сразу вспоминается комедия Мольера «Мещанин во дворянстве», в самом названии которого чувствуется ирония и сатира. Мещанин – это антоним дворянина, человек без знатного происхождения. А ещё приходит на ум пьеса Максима Горького «Мещане», в которой это сословие, состоявшее из мелких домовладельцев, горожан и ремесленников, конечно, «обличается». В переносном смысле мещанин – человек с мелкими, сугубо личными интересами, узким кругозором, неразвитыми вкусами, безразличный к интересам общества. В Российской империи до 1917 года мещанство – сословие, низший разряд городских обывателей.

Ещё одно определение мещанства дал в своих трудах немецкий писатель и художник, лауреат Нобелевской премии Герман Гессе (Hermann Hesse; 1877–1962): «Мещанство подразумевало спокойное следование большинству, для ведения средней умеренной жизни, оно пытается осесть посредине между крайностями, в умеренной и здоровой зоне, без яростных бурь и гроз».

Это значение слова «мещанство» появилось во второй половине XIX века, в более раннее время оно обозначало лишь мещанское сословие, не имея негативной коннотации, выражающей эмоциональные оттенки. Так и воспринимаю я своего дедушку и других родственников, без отрицательных ощущений из-за их принадлежности к непрестижному сословию.

Из документов, хранящихся в Государственном архиве Рязанской области, удалось почерпнуть сведения о его родителях. Моим прадедушке и прабабушке для того, чтобы поселиться в Рязанской губернии, нужно было преодолеть «черту осёдлости» – границу территории, за пределами которой в Российской империи с 1791 по 1917 годы запрещалось постоянное жительство евреям (то есть иудеям), за исключением нескольких категорий, в которые в разное время входили купцы первой гильдии, лица с высшим образованием, отслужившие рекруты, ремесленники, приписанные к соответствующим цехам.

В середине 1870-х годов мой прадедушка рядовой Юдель Михайлович Карновский, получив освобождение от воинской повинности, вышел в отставку и переселился из крупнейшего города Галичины Львова в уездный город Рязанской губернии Касимов.

Ремесленник Меер (Мирон) Чеслер — мой прапрадедушка	Бэлла Зельдина — моя прапрабабушка

Юдель Михайлович женился на Рейзе Мееровне Чеслер – старшей дочери ремесленника Меера и его жены Бэллы Зельдиной. Этой многодетной семье, насчитывающей 12 детей, удалось преодолеть черту осёдлости и перебраться из Гродно в Рязань, потому что они были ремесленниками высокого класса.

Точное происхождение фамилии Чеслер неизвестно. По одной версии, она происходит от древнегерманского Kesil (Кесил), что означает «неловкий» или «торопливый», по другой – от немецкого Kessler, что можно перевести «изготовитель бочек». В период Средневековья фамилия Чеслер принадлежала землевладельцам и ремесленникам Баварии и Австрии. В ту эпоху «тесляры» занимались изготовлением различных предметов, например дверей, окон и других строительных материалов, и были очень востребованы.

В XIII веке часть семейства переехала в Швецию, где фамилия стала писаться как Keisler. В XVIII веке обосновались в Польше, где имя стало звучать как Chesler, а в русской транскрипции как «Чеслер». Перебравшись в Россию, Чеслеры начали активно заниматься промышленным производством. В XIX веке среди них появились крупные фабриканты и банкиры, приносящие большие доходы.

Меер и Бэлла со старшими детьми

На приводимом снимке Меер и Бэлла со своими старшими дочерьми. Поскольку Рейза была их первым ребёнком, предполагаю, что девочка-подросток на заднем плане – это моя прабабушка.

Заметным и уважаемым лицом в городе Рязани был один из младших братьев прабабушки Абрам (ум. 1947). Абрам Миронович слыл любителем искусства, отвечал за освещение в драматическом театре, приятельствовал со многими артистами. В семейном архиве сохранилась коллективная фотография 1917 года «Кружка любителей и организаторов культпросвет-работы», на которой А. М. Чеслер занимает почётное место.

Абрам Миронович Чеслер

Но главное – он организовал в 1897 году Рязанское Вольное пожарное общество и бессменно возглавлял его более тридцати лет. «Общество» не являлось заменой профессиональных пожарных команд города. Наоборот, оно стало тем необходимым условием вовлечения жителей Рязани в пожарное дело, тем «катализатором», благодаря которому борьба с вышедшим из-под контроля огнём становилась общенародным делом.

Рязанское Вольное пожарное общество было общественной организацией и не субсидировалось из городской казны. Деньги на лошадей, бочки, обмундирование команда зарабатывала сама. Абрам Миронович привлёк к работе свою семью, включая старшую дочь Фаину. Борьба с огнём была во все времена делом опасным, и случалось, что Абрам возвращался с пожара без своих роскошных усов, которые, впрочем, довольно быстро отрастали.

К 30-летию пожарного общества ему преподнесли сувенирный топорик с дарственной надписью: «За ХХХ лет работы на пожарном поприще от команды Ряз. ДПО. А. М. Чеслеру 14/V111 1927». Этот инструмент у пожарных именуется «хулиганом» (англ. Halligan bar, Halligan tool) – ручной немеханизированный пожарный инструмент, конструктивно состоящий из стального стержня. Когда Абрам Миронович умер, на похоронах перед гробом несли пожарную каску.

Пожарный топор («хулиган»), подаренный А. М. Чеслеру

У Абрама Мироновича и его супруги Патии Ефимовны было пятеро детей. Имени старшего сына не знаю, называли его на русский лад Кузьмой. Прожил «Кузьма» (1904–2002) почти сто лет. Второй сын Меер (1906–1995; моя мама называла его Майор) вёл уроки труда в средней школе, младший Михаил (по паспорту Моисей; 1917–1970) работал в часовой мастерской на улице Почтовой (в советскую эпоху – улице Подбельского). Я иногда заходил к нему по поводу ремонта будильника. Он моментально всё исправлял, денег с меня не брал и как будто признавал во мне родственника.

А ещё Михаил Чеслер был заядлым футбольным болельщиком. Во всяком случае, когда я ходил на стадион «Спартак», находящийся в конце моей улицы Свердлова, то почти всегда видел там по-болельщицки истошно вопящего или пронзительно свистящего «дядю Мишу». Он был знаком с «корифеями» рязанского футбола, с некоторыми из них приятельствовал и, конечно, имел собственное видение причин неудач местной команды (успехов заметных, откровенно говоря, и не было). Не раз наблюдал я сцену, когда он обсуждал с футболистами причины поражения.

В конце 1950-х годов рязанский «Спартак», допущенный в класс «Б» чемпионата СССР, взялся тренировать бывший нападающий московского «Динамо», один из героев исторической поездки команды по Великобритании в ноябре 1945 года Василий Карцев. Однажды услышал, что говорит знаменитый тренер своим подопечным: «Это должен знать Миша Чеслер, – и на следующую ответную реплику прибавил: – Я же тебе сказал, спроси у Мишки».

Старшая дочь Абрама Чеслера Фаина Абрамовна (1909–1971) была замужем за военнослужащим по фамилии Шатилов, погибшим в конце Великой Отечественной войны. Фаина работала на фабрике бракёром и воспитывала сына Эдуарда.

Со своим одногодкой Эдиком Шатиловым (1944–2010) мы в раннем детстве дружили. Сначала ходили в одну группу детского сада № 26, а затем оказались одноклассниками в школе № 2 (тогда 1-й мужской). Эдик был парнем добрым, но непослушным и неважно учился. У мамы его с ним было немало хлопот. О его взрослой жизни знаю мало, он был неоднократно женат, имел внебрачную дочь. Пожалуй, всё.

Младшая дочь Абрама Чеслера Рахиль Абрамовна (1915–2007) вышла замуж за журналиста Моисея Исааковича Израильсона (1904–1985), командированного в Рязань по партийной линии. В 1940 году у них родился сын Валерий. Хотя «дядя Моисей» не имеет отношения к моему происхождению, о нём хочется вспомнить.

С первого дня войны Моисей Израильсон служил в пехоте, был ранен, имел боевые ордена и медали, закончил войну в звании майора. Его имя приводится в списке фронтовых корреспондентов. После демобилизации в 1947 году по указанию партийного начальства был назначен заместителем главного редактора областной газеты «Сталинское знамя», и вскоре областная конференция КПСС избрала его членом обкома.

Первое время всё складывалось благополучно. Рахиль Абрамовна гордилась мужем, и невооружённым глазом было видно, что в семье растёт самоуважение. Но уже скоро в стране развернулась кампания против «безродных космополитов». В душе поселилась тревога, но до поры до времени евреи, как правило, скорее подразумевались, чем назывались прямо, и никаких претензий к безукоризненно дисциплинированному во всём М. И. Израильсону не предъявлялось.

Раскатистым громом прозвучала статья в «Правде» в номере за 13 января 1953 года «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Главнейшая в СССР и никогда не ошибающаяся газета сообщала об аресте врачей и подробности их «заговора», при этом делался упор на сионистский характер дела: «Большинство участников террористической группы – Вовси, Б. Коган, Фельдман, Гринштейн, Этингер и другие – были куплены американской разведкой. Они были завербованы филиалом американской разведки – международной еврейской буржуазно-националистической организацией “Джойнт”. Грязное лицо этой шпионской сионистской организации, прикрывающей свою подлую деятельность под маской благотворительности, полностью разоблачено».

В тот злополучный день после прочтения свежей газеты Моисею Исааковичу стало настолько плохо, что знакомый врач из поликлиники сразу выписал ему листок нетрудоспособности. Но побыть на больничном, тешась слабой надеждой, что всё как-нибудь образуется, не удалось. Его срочно вызвал главный редактор и, потупив взор, произнёс: «Моисей Исаакович, вы знаете, что я хорошо к вам отношусь, но чем скорее напишете заявление об увольнении по собственному желанию, тем будет лучше для всех, и прежде всего для вас самого. Вы же умный человек и всё понимаете сами».

Моисей Израильсон был не из тех, кто, притворно недоумевая, на подобные предложения отвечает репликой: «Что именно я должен понять?..». Всегда безропотно слушавшийся начальства, он тотчас подписал продиктованный ему текст. Ох, как часто в советскую эпоху произносились такие слова чиновниками разных рангов! А поскольку наш герой сам был опытным партийным функционером, подозреваю, что и ему приходилось, едва почувствовав «изменение направления ветра», произносить ритуальное: «Пишите заявление об увольнении по собственному желанию, так будет лучше всем, и прежде всего вам».

Но у него была «маленькая, но семья», которую надо содержать, а ни на какую работу не брали. Помыкавшись почти три месяца безработным, пришлось согласиться на должность разносчика писем и газет. 6 апреля нужно было выходить на новую работу, но именно в тот день в «Правде» появилась большая редакционная статья на первой странице. В материале, озаглавленном «Советская социалистическая законность неприкосновенна», сообщалось о снятии клеветнических обвинений с врачей и их, как выяснилось, полной невиновности.

…Едва прочитав передовицу свежего номера главной газеты страны, новоявленного почтальона немедленно призвал к себе сам первый секретарь обкома КПСС А. Н. Ларионов11.

Для начала Алексей Николаевич разыграл спектакль: «Как тебе не стыдно, Моисей! Ты же коммунист, более того, член обкома. Почему тебе партийная совесть не подсказала после того, как была совершена несправедливость, немедленно обратиться ко мне?!»

Такое было время, все играли роли. Одним словом, руководству органа областного комитета КПСС газеты «Сталинское знамя» было предписано немедленно восстановить М. И. Израильсона на работе. Должность заместителя главного редактора была, правда, уже занята, но Моисей Исаакович был безмерно счастлив оказаться в кресле заведующего отделом, в котором просидел до выхода на пенсию – много лет уже после того, как газета была переименована в «Приокскую правду».

Мне «дядя Моисей» запомнился очень скромным и мягким. Он не вступал в политические дискуссии, столь часто разворачивающиеся в период хрущёвской оттепели на общих кухнях, в курилках (специально отведённых на предприятиях местах для курения), а иногда и за семейными обеденными столами. Если в его присутствии произносилось что-то, не совпадающее с генеральной линии партии, он лишь молча хмурился.

Во время антисемитской вакханалии 1953 года я учился во втором классе, и по малолетству у меня от тех событий осталось очень смутное воспоминание, сводящееся к пониманию, что «еврей» – это распространённое ругательство. Себя никоим образом с еврейством не ассоциировал, к тому же имел типично русскую внешность. Слегка повздорив с соседом по парте Геной Демидовым и получив от него «Ты дурак», тотчас среагировал: «А ты еврей!».

Вмешалась наша учительница – незабвенная Елена Петровна Махаринская, и в итоге Генка отделался замечанием, а мне был объявлен устный выговор («Серёжа, от тебя я этого никак не ожидала. Как нехорошо!») и прочитана нотация, что в нашей стране все люди, независимо от национальности, равны.

Сын Моисея Израильсона учился в той же школе в пятом классе, и его однокашники, достигшие подросткового возраста, гораздо лучше разбирались в происходящем, а поскольку фамилия и внешность Валерия не оставляли двух мнений о его национальности, норовили поиздеваться над «жидёнком». По воспоминаниям Валерия, и директор школы, и буквально все учителя жёстко пресекли первые попытки травли его.

В отличие от своего двоюродного брата Эдика Шатилова, Валера Израильсон был образцом послушания и прилежания. В школе хорошо учился, несмотря на звонкую фамилию, уверенно поступил в престижный в то время Рязанский радиотехнический институт. И последующую жизнь о нём доводилось слушать только положительные отзывы.

Когда пишутся эти строки, Валерий Моисеевич Израильсон – единственный здравствующий из моих рязанских родственников, который немного старше меня, и с готовностью дополняет скудные сведения, добываемые мной в архивах.

Долгие годы сёстры Чеслер со своими семьями жили в небольшой квартире на улице Подбельского. Каким-то образом там размещались Фаина с сыном, Рахиль с мужем и сыном. С ними жила самая младшая сестра моей прабабушки Рейзы Двейра Мееровна (Вера Мироновна; 1888–1971). Получилось так, что и моя мама, и я называли её «тётей Верой», хотя мама приходилась ей внучатой племянницей, а я, стало быть, правнучатым племянником. Валере и Эдику она заменила бабушку, будучи сестрой их дедушки. Старшие братья и сестры «тёти Веры» перед Первой мировой войной разъехались из России. Она почти никого из них и не знала и рассказать ничего толком не могла.

Я часто пользовался гостеприимством этой дружной семьи. В середине 1950-х годов в Рязани впервые появилась возможность принимать передачи московского телецентра. Высшим достижением техники казался чёрно-белый телевизионный приёмник «Темп», который приобрели Израильсоны-Чеслеры, и я почти ежедневно заходил посмотреть в домашних условиях кино.

Продолжая свою родословную, должен сказать, что у Юделя Михайловича и Рейзы Мееровны, после замужества ставшей Карновской, 15 ноября 1880 года родилась двойня – дочери Кейлен и Михель, 11 октября 1887 года – сын Иосиф (мой дед) и 4 января 1890 года – сын Абрам.

В 1892 году семья переселились из Касимова в Рязань и обосновалась на улице Астраханской в доме купца-бакалейщика М. Н. Часоводова. Это был одноэтажный дом с антресолью, его снесли в начале 1960-х годов вместе с деревянными домами № 48, 50, 52, 54 по улице Ленина (так в советскую эпоху стали называть Астраханскую), когда решили возвести новое здание областной библиотеки и стелу-барельеф М. Горького.

Юдель Михайлович организовал переплётную мастерскую. Его старший сын Иосиф поступил в Городское четырёхклассное училище, но, отучившись два года, бросил учёбу, как он пишет в объяснении жандармскому управлению, «за недостатком средств продолжать учение». Прервав образование, Иосиф помогал отцу в переплётном деле и служил в пожарной дружине, которую организовал в городе его дядя Абрам Чеслер.

Здание Городского 4-х классного училища, в котором одно время учился И. Карновский (ныне — 10-я школа г. Рязани)

В 1905 году антиправительственные и антимонархические выступления, сопровождавшие Первую русскую революцию, привели к массовым еврейским погромам – 690 погромов в 660 населённых пунктах Российской империи. В результате столкновений по меньшей мере 1600 человек погибло и 3500 было покалечено.

Октябрь 1905 года выдался и в Рязанской губернии беспокойным. В местной общественно-политической жизни произошли события, возбудившие всё местное население. 23 октября был собран митинг «для обсуждения вопросов, вытекающих из Манифеста 17 октября».

Манифест этот был разработан С. Ю. Витте по поручению царя в связи с непрекращающейся «смутою». В октябре в Москве началась забастовка, которая охватила всю страну и переросла во Всероссийскую октябрьскую политическую стачку. Манифест распределял прежде единоличное право Российского Императора на законодательную инициативу между собственно монархом и законодательным органом – Государственной Думой. Кроме того, предусматривалось учреждение парламента, без одобрения которого не мог вступать в силу ни один закон. Также Манифест провозглашал и предоставлял политические права и свободы, такие как: свобода совести, свобода слова, свобода собраний, свобода союзов и неприкосновенность личности.

Во время выступления на митинге в Рязани совладельца завода сельскохозяйственных орудий, еврея Моисея Левонтина, призвавшего мирно, путём забастовок, добиваться от правительства осуществления обещанных гражданских прав и свобод, из толпы послышались крики: «Сукин сын, подлец, выжимаешь соки, ты же сам нас штрафовал за забастовки», нецензурная брань и далее – «Бей жида».

Евреи-торговцы, узнав о случившемся в городском саду, тщательно закрыли свои магазины и квартиры, а сами, опасаясь насилий, перебрались в знакомые русские семьи или гостиницы. В седьмом часу вечера шествие вышло на Соборную улицу. Часть манифестантов с криками: «Бей жидов, громи, это они во всём виноваты!» – бросились к расположенным там принадлежащим евреям магазинам, выбили двери и окна и, ворвавшись в помещения, расхитили или уничтожили практически весь находившийся в них товар. Почти одновременно были разбиты и разграблены еврейские магазины и квартиры на Астраханской, Почтовой, Московской, Хлебной улицах, Соборном проезде и Базарной площади.

В восьмом часу утра 24 октября на Базарной площади снова собралась большая толпа, которая принялась громить еврейские торговые лавки. Одновременно с этим погромы произошли на Маломещанской, Липецкой, Нижне-Почтовой улицах. При этом пострадало четыре человека, мирное течение жизни нарушилось, были приостановлены занятия в учебных заведениях, не работали заводы и мастерские, распространялись слухи о скором возобновлении беспорядков.

И тут случился пожар, в ходе которого 18-летний Иосиф Карновский смело бросился в огонь и вынес русскую девочку. По городу пошли разговоры о еврее, спасшем русского ребёнка, которые надолго выбили «идеологическую почву» у потенциальных громил. И погром в октябре 1905 года остался единственным в истории Рязани.

В 1908 году Рязанский мещанин Иосиф Карновский, которому шёл 21-й год, вызвал интерес у жандармского управления, о чём свидетельствует упомянутое выше хранящееся в Государственном архиве Рязанской области дело. На первом листе докладная некоего полковника ротмистру Звайгзне:

«Начальник Рязанского Губернского жандармского управления. Апрель 1908 г. № 2062.

Совершенно секретно.

Отдельного Корпуса жандармов Ро

...