Onlayn kitobni bepul oʻqing: ta muallif  Не хлебом единым

Михаил Павлов

Оглавление

Мир изменился. Я чувствую это в воде, чувствую это в земле, ощущаю в воздухе… Многое из того, что было — ушло. И не осталось тех, кто помнит об этом.

Властелин Колец

Джон Р. Р. Толкин

Дорогой читатель!

герои этого повествования вымышлены, а описанные здесь события, хоть и не происходили на самом деле, но вполне могли случиться, ведь земля наша, псковская, богата историей и людьми необычайными, сильными и самобытными, до сих пор хранящими память о тех славных временах, когда сильные духом не только стояли щитом на окраинах Руси, но и хранили знания, пришедшие из глубокой древности.

Наверное, никто не будет спорить, что в жизни каждого человека были моменты, когда он хоть мельком видел проблески других миров. Пусть неясные, неосознанные до конца, они искрами вспыхивали в нашем сознании и заставляли усомниться в реальности, которую мы осознаём ежедневно и ежечасно.

Мир не так прост, как кажется.

Приятного чтения!

Глава первая

Кладоискатели

Осень радовала красками, да и дни стояли на удивление тёплые, солнечные. В старину называли эту осеннюю пору «бабье лето». Не зря, наверное, называли, ибо природа в ожидании зимних холодов как будто поворачивала время вспять и не спешила покрываться сединой первых заморозков.

Подчиняясь этому тысячелетнему ритму, перелётные птицы начинают кочевать к югу, а путешественники пауки, распустив свои паруса-паутины, с попутным ветром кочуют в поисках лучшей жизни или новых охотничьих угодий.

Скоро холода, это чувствуют все и спешат ухватить последний подарок уходящего лета.

Уже исчезли с улиц ласточки и стрижи, не видно аистов и грачей, и первые, ещё редкие вереницы гусей торопят нас доделать оставленное на потом.

Трудовые будни оставляют мало свободного времени. Современный ритм жизни, его неудержимый бег несёт нас всё дальше от истоков, от размеренных природных ритмов и в душе копится обида и злость на самого себя. Никогда не думал, что к двадцати восьми годам мою квартиру не украсит своим присутствием прекрасная половина человечества, не будут радовать детские голоса и утреннюю тишину не нарушит топот детских ножек.

Увы, лёгкость бытия молодости и мимолётные знакомства не способствовали долгим связям.

Лежу возле палатки, смотрю на спокойное голубое небо в редких, словно куски белой ваты, облаках и думаю… Ах, всё-таки во мне говорит обида на свою неустроенность, неухоженность, что ли…

Например, Мария из зоомагазина, была очень даже не прочь разделить со мной крышу над головой, но чем дольше живёшь один, тем больше дичаешь, что ли. Сложнее остепениться и взять ответственность не только за себя, но и за тех, кто рядом, кто живёт с тобою.

Одному намного проще. Никто не зудит, ни под кого не надо подстраиваться, менять образ жизни.

Любовный угар проходит быстро, и часто ему на смену приходят разочарование и холодность, ощущение ошибки. Так бывает, и со мною было.

В общем, одному проще. Да и средства тратишь без особых раздумий на себя любимого, ни забот тебе, ни хлопот. Хочешь, прибор[1] новый купи, хочешь — сорвался с места да и поехал, куда глаза глядят в поисках удачи, приключений и кладоискательского счастья. Вот он, мой закадычный друг Ванька, лежит в палатке, переваривает «завтрак туриста», не задаётся глупыми вопросами, кум королю, брат министру.

Конечно, иногда мы брали с собой знакомых девчонок, всё же в бытовом плане с ними удобнее. Придёшь в лагерь, а тебя ждут горячий обед или ужин да и ночёвка в палатке в соединённых общей молнией спальных мешках-одеялах дарит массу приятных ощущений, но… это извечное «но», всё же без них спокойнее.

Сидишь у костра, перекусываешь чем бог послал, зачёрпывая ложкой из закопчённого котелка или с аппетитом жуя кусок хлеба, сдобренный толстым слоем тушёнки, и тебе хорошо, спокойно, словно ты всё время жил такой вот вольной, кочевой жизнью. И ничто тебя не держит, не лежит на твоих плечах груз ответственности за дом, за семью. Ты спокоен и предоставлен сам себе. Хочешь — ешь, не хочешь — не ешь. Хочешь — мойся, не хочешь — не мойся, ибо иногда сил хватает только лишь на то, чтобы забраться в спальник.

Уже через пару дней обрастёшь щетиной, дым костров пропитает тебя насквозь, манеры твои огрубеют, а чувства обострятся. Незаметно для себя ты станешь ближе к природе, к тому первозданному состоянию, что позволяло человеку выживать со времён Адама и Евы.

И ты неосознанно ищешь этого чувства, этого неясного ощущения, жаждешь его всей душой, стремишься в такую глушь, в такие дебри, куда и дорог уже не осталось, и упиваешься свободой. Ты сам себе хозяин, сам себе голова.

Но отчего такая грусть, уже вполне осознанное недовольство собой, своей холостяцкой жизнью.

Вот дрыхнет Ванька, такой же, как я, волк-одиночка, но абсолютно довольный собой, своей вольницей человек. Мы с ним годки, не разлей вода ещё с институтских времён, квартирных посиделок, клубных тусовок и прочей молодёжной развлекухи. Именно он сподвиг[2] меня заняться приборным поиском, и мы ещё больше сблизились, почти сроднились.

И вот мы здесь, затерянные среди псковских полей и перелесков, вдали от цивилизации, почти одичавшие и отчаявшиеся «могикане» с пустыми карманами. В смысле, почти без находок. Десять дней в поиске и никаких значимых результатов.

Говорят, всё хорошее когда-нибудь кончается, и как нельзя лучше это изречение подходит к отпуску, скоротечному, почти незаметному, не успеешь оглянуться, а уже на работу пора.

Жаль, но ничего не поделаешь, паутина цивилизации, липкая, почти невидимая, но крепко держит, внушая, что без неё тебе не прожить, что работа, а за работу платят, и платят реальные деньги, а не прельщают несбыточными грёзами о кладах.

В общем, пора. Ещё три, максимум четыре дня и всё, прощай, вольница!

Вчера весь вечер спорили, решали, куда и как ехать дальше, в какие места податься, ведь «улов» наш невелик, и хорошо, если отобьёт даже бензин.

Но, как известно, надежда умирает последней, и мы решили положиться на судьбу и ехать куда глаза глядят.

За завтраком снова спорили, куда глаза глядят — понятие растяжимое, к тому же мы смотрели в разные стороны. Увы, так тоже бывает. Утренняя наша вылазка не принесла ничего кроме «бескозырок» — алюминиевых водочных пробок советского периода. Народ, видно, жил здесь пьющий и, не скупясь, засевал поля этим раритетом. Карманы наши были полны остатками винно-водочного производства, «жене от получки привет передай, а сыну вручи бескозырку…».

Разбудил Ваньку. Собрались быстро, пожитков немного, и через час выехали с просёлка на довольно приличную грунтовку.

Ещё через час наша видавшая виды «Нива» жадно принимала в почти пустой бак бензин.

Сельская заправочная станция, больше похожая на нарост на стволе дороги, была одинока и почти безлюдна. Здесь совсем не ощущалась цивилизация.

Небольшой рубленый домик с большим окном, три старые колонки и три цистерны с горючим — всё это обнесено забором с витками колючей проволоки по верху. И всё же место это не напоминало лаконичные пустыри городских заправок. В нём была индивидуальность, чувство, некая задумка хозяина или дизайнера. Этакий уголок отдохновения посреди берёзовой рощи.

Да и домик-операторская скорее похож на сказочный терем-теремок. Белое окно с резными наличниками, высокая крыша, а в окошке девушка с длинной косой, пушистыми ресницами и удивительного цвета глазами. Это видно даже отсюда, от колонки.

А Иван уже ворковал возле окошка. Вот неисправимый ловелас! Смотри-ка, и голос как изменился, стал бархатистый, добавились еле уловимые нотки, оттенки, как голубь воркует. Ему бы в причете петь или дьяконом куда устроиться. Голос сильный, басовитый и так не вяжется с его внешностью. Закроешь глаза, послушаешь так вот, не глядя, и представится тебе этакий богатырь — косая сажень в плечах, с могучей широкой грудью, с удалью во взгляде, а откроешь глаза и увидишь перед собой худенького дрища, смотрящего на мир через толстые стёкла очков. Чудно устроен мир!

— Ты знаешь, как её зовут? — Подошедший Иван смотрел на меня близорукими глазами.

— Как? — Я с интересом посмотрел на девушку за окном.

Явно скучает. Да и немудрено, много ли на этой дороге машин. За то время, что мы здесь, не проехало ни одной.

— Василиса, — Иван вздохнул.

— Прямо как в сказке, Василиса-краса, длинная коса, — не удержался я.

— Ты зря язвишь, имя действительно редкое, да и сама недурна, как посмотришь, так на душе теплеет.

— Уж не влюбился ли ты с первого взгляда, паря!

— Да иди ты… лесом! Я тебе серьёзно говорю, хорошая она, не из тех, что верёвки вьют из мужиков, это точно. С такими глазами… точно, хорошая.

— Ну, ну… — Не согласился я. — Все они одним миром мазаны, дашь палец, руку по локоть отхватят.

— Это ты зря, и хорошие тоже есть, — не сдавался Иван.

— Слушай, не по делу мы. Куда поедем? Надо что-то думать, три дня осталось, — перебил я его.

— Нда… надо что-то думать, — согласился Ваня. Поправил указательным пальцем очки, отрешённо посмотрел вдоль дороги и вдруг оживился. — Смотри, какой раритет едет!

Вдалеке по дороге пылил мотоцикл с коляской, по звуку «Урал» или «Днепр».

— Ну и что? Мотоцикл как мотоцикл, мотоциклов что ли не видел? — не понял я.

— Да, нет, ты на деда посмотри.

Дед, действительно, стоил того, чтобы на него посмотреть.

Длинная седая борода, разделённая встречным ветром пополам, развевалась как флаг. Старый, ещё советских времён шлем дополняли не менее старые мотоциклетные очки и длинные потёртые от времени краги[3], уже давно не блестевшие лаком. Да и мотоцикл при ближайшем рассмотрении, действительно, оказался раритетом.

— М72 с нижним распредвалом и бак «капелька», — причмокнул губами Иван, — а работает как! Сказка!..

Дед не обращал на нас никакого внимания, толи привык к вниманию других, толи ему было всё равно. Лишь мельком взглянул равнодушно, словно не на живых людей, а на вещь.

Он деловито залил в бак бензина, наполнил две двадцатилитровые канистры и отчалил в обратном направлении так же быстро, как и прибыл.

— Пойдём, узнаем, что за дед, может, мотоцикл продаст, — мечтал Ваня.

— Пойдём, — согласился я. Хотелось поближе посмотреть на девушку, и повод появился.

— Кто это был? — Спросил Иван у Василисы как у старой знакомой.

— Кто? — Не поняла она.

— Ну вот, дед, на мотоцикле, что заправлялся, — пояснил Ваня.

— А, это Фёдорыч, в Заблудовке живёт. А вам зачем? — В свою очередь поинтересовалась девушка и посмотрела на меня с интересом.

Вот ведь женский взгляд, попадёшь под него, как под каток, и где твоя былая удаль, уверенность, где хвалёная независимость? Остановишься на полном ходу, словно о бетонную стену ударился, в одночасье рухнешь на колени, и всё, пропал.

Честно? Я смутился, уж больно хороша была девушка, красива.

Да не то слово красива, было в ней что-то чарующее, необъяснимое, притягивающее, манящее, обещающее нечто, за что ты пошёл бы на край света, помани она тебя пальчиком.

С трудом отвёл взгляд и посмотрел сначала на дорогу, по которой уехал дед, потом на табличку, закреплённую у окна.

На табличке значилось, что заправочная станция — это ни что иное как частное предприятие, принадлежащее некому Кащееву В. А., и носит название «У трёх дорог».

— А может, он мотоцикл продаст. Я бы купил, — ответил Иван, ничуть не смутившись.

— Он не продаст, — уверенно сказала Василиса.

— Почему это? — Не поверил Ваня. — Я бы хорошо заплатил.

В его голове явно уже созрел очередной хитроумный план купи-продай.

— Да не продаст Фёдорыч, не тот это человек.

Василиса упорно смотрела на меня, словно читала мои мысли, словно давно уже поняла, что только дай намёк, и я пропал, как в омуте, с головой.

Не то, чтобы я, как Ванька, волочился за каждой юбкой, но от женского пола не бегал, это точно. И, как мне казалось, был достаточно независимым, чтобы падать на колени перед первой встречной дамой. Тем более, что дамы сами бегали за мною. Не все, конечно, но недостатка в них не было. А тут, на тебе…

Женское чутьё или, может, интуиция, называй как хочешь, ведёт этих странных существ только им одним понятными путями-дорогами. Сколько войн было из-за них, каких мужчин они губили одним своим взглядом. История знает множество примеров…

— Что это твой друг неразговорчивый такой? — Спросила девушка.

— Я… эм… задумался немного, — промямлил я.

— Да он всегда такой. Всегда о чём-нибудь думает, инженер, одним словом, — щебетал Ваня.

— А ты кто?

— Я? Человек, — удивился Иван.

— Да нет! По профессии кто? — Засмеялась Василиса.

— Программист, — Иван привычно поправил пальцем очки.

— А что, много жителей в Заблудовке? — Дальше ворковал мой товарищ.

— А тебе зачем? — Снова поинтересовалась девушка.

— А, может, там у каждого по такому мотоциклу, — не сдавался Ваня.

— Да никто там не живёт, кроме Фёдорыча да Степаниды его. Два сапога пара. На кривой кобыле не объедешь, в глаза посмотрит, душу на изнанку вывернет, настоящая ведьма.

— Прямо так и ведьма, — не поверил Иван.

— Хочешь — верь, хочешь — не верь, как есть, так и говорю. Взглянет, аж мороз по коже. На прошлой неделе вдвоём приезжали, так у меня до сих пор мурашки по спине бегают. Бабы часто к ней ходят, кому мужика от пьянки заговорит, у кого с детьми не получается, поможет. Да и боятся её, слова никто поперёк не скажет. В прошлом году фельдшерица молодая, Анька, в магазине только и возразила ей, сказала, что наука далеко вперёд шагнула, и народные методы не актуальны. Так Степанида ей и говорит: «Молодая ты, красивая, и бельишко у тебя хорошее, дорогое, иди домой, пусть мужики посмотрят». Ну, и что ты думаешь, вышла Анька из магазина, разделась до нижнего белья и пошла домой. А возле дома, на крыльце оделась. И, главное, ничего не помнила. Весь посёлок видел.

— Да ну, — не поверил Иван.

— Вот тебе и да ну, сама видела, — обиделась Василиса.

— А там и озеро, говорят, есть, мы вот рыбаки, — слукавил мой приятель.

— Да ну! — Съязвила Василиса. — Если вы рыбаки, то я — балерина.

Иван заметно покраснел.

— Ну, мы не совсем рыбаки, — оправдывался он, — но рыбу тоже ловим! А так монеты ищем, вещи разные, в земле. Это тоже как рыбалка, только лучше, интересней.

— Клады, значит, ищите? И много нашли? — Поинтересовалась девушка.

— Ни одного, — признался Ваня.

— Оно и видно, — вновь съязвила Василиса.

— И ничего не видно, — обиделся Иван. — И вообще, мы не с целью наживы, а интереса ради. Азарт! Знаешь, как это интересно! Приходишь на место и словно сливаешься с землёй, прибором слушаешь. Ведь за каждой потерянной монетой, вещью своя история, вот что интересно! Понять, разгадать!

— Ну, если не ради наживы, тогда да, — согласилась девушка. — Только нечего вам в Заблудовке делать, нет там ничего, кроме медведей, и озеро-призрак, сказка, даже из местных его никто не видел.

— Но я читал! — Не сдавался Иван.

— Писано у лысого, печатано у плешатого, — пошутила Василиса. — Мало ли что где пишут, сказки всё это, выдумки. Едьте в Сусельницу, там и озеро настоящее, даже судак водится, и деревня была до войны. Может, там и клад свой найдёте.

— А где эта Сусельница? — Поинтересовался я. — Далеко отсюда?

Она посмотрела на меня, ресницы чуть вздрогнули, улыбнулась.

— Смотрите-ка, молчун наш заговорил, а я думала, у него языка нет!

— Как туда проехать? — Перехватил инициативу Ваня.

— Да вот по этой дороге. Там развилка будет, камень здоровый лежит, направо — в Сусельницу.

Низко над заправочной станцией пролетел ворон, большой, седой словно лунь. Огласил округу гортанным своим криком.

Кра-а…

— Вспомни нечистого, он тут как тут, — Василиса поёжилась и тоскливо посмотрела на дорогу.

Мы сели в машину.

— Что думаешь? — Спросил я Ваню.

— А чёрт его знает.

Он снял очки, достал платок и начал медленно протирать стёкла.

— С одной стороны, слухи на пустом месте не рождаются, а с другой, может и враки всё это, просто от дороги хотят отвернуть. А про озеро я читал в старой губернской газете. Там оно тоже как местная легенда упоминалось. Вот я и подумал, место легендарное, может там и поселуха[4] ранняя была или крепость какая. Интересно же найти. А то полторы недели в порожняк, считай, отъездили.

Что верно, то верно, не поспоришь.

Порожняк, конечно, был не совсем порожняком. Так, по мелочам поднимали. В основном советики[5], да пробки бутылочные. Чернину[6] не брали, не навозишься сдавать, бензина больше сожжёшь и время потратишь, а две недели отпуска не так и много.

Находки наши — по сотне монет, негусто, прямо скажем. И это за полторы недели, раньше за день столько поднять[7] могли.

И дело даже не в меркантильном интересе, здесь я полностью с Ваней согласен, дело в азарте, в надежде, жажде утолить свою страсть к приключениям.

И Заблудовка почему-то притягивала нас, как тянул остров сокровищ героев романа Стивенсона.

— Ну, что, поехали? — Спросил я, поворачивая ключ зажигания.

— Поехали, — согласился Иван.

Мотор чуть слышно заурчал, «Нива» послушно тронулась с места.

 металлоискатель

 мотивировал

 Мотоциклетные краги — это перчатки с широкими кожаными манжетами

 Поисковый сленг. Деревня или хутор.

 монеты СССР

 металлолом

 выкопать что-то. «Я только что Катин пятак поднял».

Глава вторая

Заблудовка

Для настоящего шофёра машина перестаёт быть неодушевлённым предметом, она обретает душу, становится живой. Как в старину всадник становился одним целым с нёсшим его скакуном, так и сейчас ты ощущаешь некое родство с несущим тебя четырёхколесным железным конём. Нежно касаясь рычага переключения передач, плавно нажимая педали, уверенной рукой направляешь машину туда, куда тебе нужно. И она послушна твоей воле, и ты понимаешь её, кормишь лучшим из того, что есть, моешь, чистишь, холишь и лелеешь. И она отвечает взаимностью, никогда не откажет в неподходящий момент, не подведёт.

Пыльная грунтовка упёрлась в развилку, дорога разделилась на три. На обочине лежал огромный валун — подарок ледника, тысячи лет назад брюхом своим пахавшим поверхность планеты.

— Смотри, как в сказке, — направо поедешь — богатому быть, прямо — коня потеряешь, налево — убитому быть, — пошутил Иван.

И словно в подтверждение его слов на камень опустился ворон. Быть может, даже тот, что пролетал над заправкой. Посмотрел на нас, чуть наклонив голову, своим глазом-бусиной.

Кра-а-а… гортанный звук заставил вздрогнуть. А ворон присел, оттолкнулся от камня, взмахнул крыльями и полетел вдоль дороги налево.

«Судьба», — подумал я.

И, словно вторя моим мыслям, Иван как эхо повторил:

— Судьба…

Указатель на развилке обозначал только два направления: направо — озеро Сусельницкое, прямо — посёлок Новостройка.

Налево указателя не было, и мы поехали туда, навстречу судьбе.

Солнце вот-вот должно было коснуться горизонта, а мы всё ещё блуждали по полям в поисках проезда в Заблудовку.

Грунтовка, по которой мы ехали, вела нас километров пять, не более, а дальше поля да перелески, иссечённые вдоль и поперёк тракторными следами.

Трактор, известное дело, где наставил[1], там и поехал.

А поля, давно уже не паханные, осенью щетинятся только жнивьём от скошенной травы, да зеленеют отавой, выкошенной пятнами, видимо, на корм скоту, местным населением. Пойди, разберись в этой паутине дорог-однодневок.

Перспектива заночевать в открытом поле нас не пугала, привыкли, а вот потратить вхолостую ещё один день совсем не радовала.

Иван по-всякому крутил карту, и всё никак не мог привязаться к местности. На ум пришёл старый анекдот: «Смотри, военные карту разглядывают, сейчас дорогу спрашивать будут».

Наша карта РККА, пятисотметровка[2] начала тридцатых годов, хоть и была точна в плане местоположения деревень и хуторов, но оказалась далека от современных реалий. А современность — это поля с видимостью не более двухсот метров, по краям густо заросшие непроглядными кустами да ольшанником.

Поля большие, поля маленькие, и всё это разделено канавами, расчерчено дорогами. Мы уже не знали, с какой стороны приехали. В общем, конкретно сели на мель. А самое интересное в том, что современные технологии подложили нам хорошую свинью, ни один наш смартфон не регистрировал сети и не видел спутники. К этому мы были не готовы.

И как это часто бывает, в час, когда отчаяние уже коснётся твоего сердца, судьба вдруг сжалится над тобой.

Вдалеке послышался шум работающего тракторного мотора, а потом мы увидели и сам трактор. Он словно вынырнул из другого измерения, откуда-то со стороны, из густых зарослей лозняка.

Трактор ехал в нашу сторону неторопливо и уверенно. Большая кабина-аквариум была битком набита народом.

Он остановился, из кабины, как горох, посыпались девчата. Последним спустился коренастый, плотный парень.

Промасленные джинсы заправлены в кирзовые сапоги, лёгкая рубаха, завязанная узлом на поясе, не скрывала хорошо развитые мышцы. Картину дополняла кепка, залихватски сдвинутая на затылок.

— Здорово, мужики! — Он поздоровался с нами за руку.

Чувствовались в нём сила, уверенность в самом себе, его осознание того, что он здесь хозяин, что всё это его. Эти поля, эта земля, небо и даже эти девчата, что стояли рядом.

— Заблудились?

— Да вот, как-то потеряли направление…

— Бывает. А куда ехали-то?

— Заблудовку ищем…

— Значит, про вас Василиса говорила.

— А что она про нас говорила, — поинтересовался Иван.

— Да, говорит, малохольные какие-то, клады ищут. Правда что ли, ищете?

— Да… понимаешь, — начал было Иван.

— Я-то понимаю, что тут не понимать. Делать, наверное, вам больше нечего. Да ладно, — махнул он рукой, — не моего ума это дело, чем бы дитя не тешилось, только б не плакало. Там Фёдоровича вотчина. Если примет, считай, повезло.

— А если нет? — Поинтересовался я.

— Ну, если нет, то дорогу назад сами найдёте, как пить дать, только пятки сверкать будут. Звать-то как?

Мы представились.

— А меня Сергей, значит, Волков.

Мы снова пожали друг другу руки.

— Поехали лучше к нам, в Пятешкино, у меня поживёте. Вон, какие девчата у нас, с крепким телом, ты их в дверь, они в окно! Правда, девчонки!

Девушки засмеялись.

— А что, может и пригрели бы! Про клады свои забыли бы! — Пошутила, наверное, самая бойкая, и они опять засмеялись.

— Может, как в другой раз, — вежливо отказал Иван.

— Ну как знаете, моё дело предложить, ваше право отказаться. В общем, давайте за мной, километра через два развилка будет, мне направо, вам налево. Там до Заблудовки километра полтора, не больше, дорога хорошая, не заблудитесь. Да, мало ли Катьку увидите, привет передавайте от меня, скажите, Серый Волк передаёт.

Через полчаса дороги наши разбежались, с полей мы выехали на приличную обрывную грунтовку, с двух сторон густо заросшую березняком, и действительно километра через полтора выехали на довольно большую прогалину с остатками садов, парой-тройкой толстых лип и несколькими дубами, обхвата в два, если не больше, толщиной.

Чуть в стороне, на взгорке стоял крепкий пятистенок, рубленый из брёвен сантиметров в пятьдесят, не меньше, толщиной, с высоким крыльцом, широким коридором вдоль боковой стены, примыкающим к приличного размера шатровому двору.

Неподалеку виднелась баня, а под большим навесом, у дома, стоял уже знакомый нам мотоцикл.

Залаяла собака, и на крыльцо вышел дед. У своего дома он казался выше и крепче, а в движениях не было и намёка на старость.

Хозяин пристально, с прищуром, посмотрел на нас и махнул рукой, мол, заходите, давайте.

— Вроде не так тут и страшно, как нам рассказывали, — Ваня сказал это как-то неуверенно.

— Да, вроде ничего, — согласился я.

Дед ещё раз махнул рукой. Мы вышли из машины и тут же, откуда-то из-за угла дома вышла приличного размера собака. Села рядом с крыльцом и злобно оскалилась. Мы переглянулись.

— Не бойтесь, не тронет, — сказал дед, и уже обращаясь к собаке. — Свои, Кусай, свои!

Собака недовольна заворчала.

Мы бочком, бочком подошли к крыльцу.

— Давайте в дом, сейчас вечерять[3] будем, — повернулся дед и вошёл в сенцы, оставив дверь открытой.

Мы вновь переглянулись, и с опаской глядя на собаку, поднялись на крыльцо.

Знакомство заняло не более пяти минут. Деда звали Валентин Фёдорович, а его супругу, довольно приятную дородную женщину неопределённого возраста Степанида Александровна. Бабкой её назвать язык не поворачивался, если и была она на самом деле бабкой, то выглядела очень моложаво и казалась младше хозяина лет эдак на тридцать. Ну, если не на тридцать, то на пятнадцать точно.

Мы были усажены за стол, возражения не принимались.

— Сейчас, сейчас, гости дорогие, трапезничать будем.

Откуда-то с припечка на плечо Степаниды слетел попугай, большой, белый, наверное, какаду какой-нибудь.

— Смотри, как у Джона Сильвера, — шепнул мне на ухо Иван, — сейчас как закричит: «Пиастры! Пиастры!»

— Иван-дурак, — изрёк попугай.

Прозвучало это так неожиданно, что мы вздрогнули.

— Это внучки нашей птичка. Надоел ей в городе, зачем только заводила. Вы же, городские, всё, что не нужно, в деревню везёте. А мы люди не гордые, не отказываемся. Как говорится, доброму вору всё в пору. А что с именем угадал, так был у неё такой же, как ты, Иван-дурак, очкарик с ветром в голове.

Ваня покраснел.

— Говорила я ей, не будет толку, не трать время. Мы же для вас, для молодых, теперь не авторитет. Свои глаза есть, смотреть не хотела, ведь видно было, пустой он, не настоящий, ничего кроме своих компьютеров, побери их… видеть не хотел. Приедут, бывало, а он и на улицу не выйдет, уткнётся в свой… нубук, тьфу, язык сломаешь, и сидит полный день.

Ваня был уже пунцово-красный, казалось, что даже кончики ушей у него светились.

А Степанида вроде как и не замечала этого, а может, ей доставляло удовольствие нажимать на любимую мозоль Вани. Права была Василиса, глаз у неё в самую душу смотрит, а язык как бритва.

— Ей бы мужика толкового, с головой да с руками, чтоб из правильного места росли. Ведь не потехи ради люди сходятся, хотя сейчас, кто его знает, — вздохнула хозяйка. — Жить надо, а не играть в жизнь, чтобы и в доме всё было и на душе радость. Жизнь-то, вот она, снаружи, выйди да бери, сколько хочешь, на всех хватит. Да и много ли надо? Чтобы дети были здоровые да красивые, чтоб самим в кулак не кашлять, а всё остальное наносное, от лукавого.

А что в ваших городах! Как в тюрьме живёте. Ни солнца вволю, ни воздуха чистого, ни минуты свободной. Да и на что там смотреть-то, стены одни…

— Не скажите, — начал было Иван.

— А я вот скажу! — Не унималась Степанида. — Повидала я вволю, насмотрелась. И жизнь повидала, уж поболе тебя, поверь мне.

Попугай слетел с её плеча, уселся на подоконник, почесал лапой клюв, подумал, наклонил голову, уставился одним глазом куда-то в потолок и изрёк:

— Одни мы с тобой, Рома, одни… орёл молодой… ну поцелуй, поцелуй, — и защёлкал клювом.

От сказанного попугаем повеяло тоской и одиночеством. Сразу представил свою квартиру. Пустая, холодная, холостяцкая. Кто там меня ждёт? Социальные сети? Рыбки в аквариуме? Пустое всё, никчёмное… Господи! Для чего живу?!

Степанида пристально посмотрела на м