ta muallif kitobidan iqtiboslar Всё переплетено. Как искусство и философия делают нас такими, какие мы есть
Если мы занимаемся искусством с самого начала нашей истории, то оно не продукт этой истории, а одно из ее условий.
4 kishiga yoqdi
Искусство и философия требуют от нас, чтобы мы работали над собой и производили себя заново на индивидуальном и коллективном уровне.
2 kishiga yoqdi
Начнем с того, что профессионалы Танца – не люди, которые делают то же, что и все мы, когда танцуем, просто в обмен на плату. Легко представить, что существуют «профессиональные танцоры» в этом смысле. На самом деле, наличие таких танцоров – партнеров по найму было, как я полагаю, главной опорой танцевальных залов еще в годы Второй мировой войны. Нет, когда мы обычно говорим о профессиональных танцорах – о мастерах классического европейского балета, китайского или индийского танца, современных танцорах, The Rockettes, или же Бейонсе и Майкле Джексоне, – мы имеем в виду людей, отношение которых к танцам совершенное иное, чем у нас, обычных танцующих людей.
Как и в случае с образцовой квартирой, источником отличительного, образцового характера исполнения Танца является не присущий ему внутренне характер, а то, как он используется. Вы или я можем танцевать на свадьбе, чтобы отпраздновать это событие, установить дружескую близость или даже, согласно нашему примеру, попробовать или в игре отразить знакомые танцевальные движения, тем самым продемонстрировать свою культурную утонченность[30]. Но сценический танцор вовсе не занимается подобными вещами; он не участвует в модальности культурного обмена, которую мы называем танцами; скорее, он демонстрирует саму модальность; он полагается на танцы, принимает их как должное, но делает это как художник, подходя к ним вне привычных рамок, в которых танцы проходят дома. Танец/хореография – это танец второго порядка, метатанец, или, лучше сказать, исследование танца. Художник выставляет напоказ сам танец и таким образом дает нам еще одну модель или изображение того, что танец есть (или может быть, или должен быть, или был) для нас.
то, что она делает, то, что она актуализирует, – это замечательная и характерно человеческая форма интеллекта, – есть не что иное, как воплощение хореографических идей или образов, автором которых она не является. Ее свободный и беспрепятственный танец, как и само ее тело, является местом переплетения ее врожденного импульса к движению и идеи (или, лучше сказать, общедоступного образа или модели, художественного или хореографического представления) того, каким должно быть движение,
Примечательно, что кажущееся ей правильным связано с тем, что должно казаться правильным другим, с ее чувством, пусть и не выраженным, того, как на нее отреагируют другие
Там, где есть стиль, всегда присутствуют аргументы и убеждения, разногласия и невозможность их разрешить. Люди создают стиль. Мы являемся движениями в стиле, процессами, происходящими в пространстве стиля. Вот почему мы не можем думать о человеке как о фиксированном, исчерпанном по природе. И именно поэтому, если мы хотим понять себя, мы должны быть художниками и философами[183].
Итак, стиль – явление не биологическое, по крайней мере не в каком-либо из имеющихся значений этого слова. Стиль – это эстетика. Не в том смысле, что он имеет отношение к моде и тому, что нам нравится. Но в том, что стиль возникает в пространстве между объективностью и субъективностью; стиль отрицает доказательства, но приветствует проницательность, остроумие и изобретательность.
И все же связь между стилем, идентичностью и агентностью разорвана не полностью. Плеснер сказал, что плакать или смеяться намеренно нельзя, но только животное, которое способно делать что-то намеренно, может плакать или смеяться[179]. Похоже, это верно и для стилей. Есть что-то непоследовательное в идее, что человек может жить в своем стиле, в своей идентичности намеренно. Но только потому, что мы можем делать что-то намеренно, у всех нас есть свой стиль. У диких животных нет стиля, даже если у них есть отличительные или индивидуальные способы делать те или иные вещи. Стиль имеется только у тех, чей опыт жизни организован стилем. Стиль, каким бы обязательным, принудительным он ни был, требует участия и агентности, пусть даже он не требует и, более того, не допускает подлинного согласия.
Дело в том, что иметь идентичность – значит не просто быть определенным образом или определенного типа; это значит – по крайней мере, в некоторой степени – считать себя человеком определенного типа, и, следовательно, иметь как бы мотивацию естественно и без всякого притворства действовать, говорить и вести себя таким образом, который, по мнению человека, является характерным для того типа людей, к которым он себя относит[181].