Onlayn kitobni bepul oʻqish  Хроники российской саньясы 2025. Сезон 1. Традиция и пост-традиция

muallif Владислав Лебедько

Оглавление

Владислав Лебедько

Хроники Российской Саньясы 2025. Сезон 1
ТРАДИЦИЯ И ПОСТ-ТРАДИЦИЯ

2026-02-07

Об авторе

Владислав Лебедько — психолог, культуролог, занимается эзотерической практикой с 1985 г. В 1992 году создал легендарный метод современного трансформационного искусства с психотерапевтическим эффектом «Магический Театр», в 2004 году — создал Архетипические технологии — направление на пересечении психологии, культурологии и междисциплинарных исследований. Писатель. Написал более 20 книг и 200 статей. Кроме книг по методологии Магического Театра и Архетипических технологий, наиболее известны 3 тома «Хроники российской саньясы» (1999 — 2001 гг.), художественные повести «Медитации на Джокере» (2004), «Великая Ересь» (2008), «Живые Души или похождения Лебедько» (2014), роман «Евангелие от Агасфера» (2021). Консультирует по широкому спектру проблем и задач, ведёт циклы лекций и обучающие курсы.

Аннотация

Продолжение цикла «Хроники российской саньясы», фиксирующее изменения в среде духовного искательства спустя двадцать пять лет после выхода первых книг. Автор анализирует трансформацию социокультурного контекста: переход от стихийного экспериментирования во второй половине ХХ века к современной поляризации между профессиональным мастерством и профанацией. В тексте предлагается феноменологическое переосмысление эзотеризма не как набора внешней атрибутики, а как глубинной экзистенциальной практики и расширения смыслового восприятия реальности. Книга строится на серии диалогов с современниками, чьи жизненные стратегии иллюстрируют многообразие форм самореализации в наши дни и документирует дух новой эпохи, рассматривая духовный поиск как непрерывный процесс в условиях фрагментарности современного мира и разрушения старых форм. Финалом первой части книги становится культурно-философское исследование смерти Традиции в контексте конфликта Традиции и Современности и манифест о рождении Пост-традиции.

Хроники российской саньясы 2025. Сезон 1

ТРАДИЦИЯ И ПОСТ-ТРАДИЦИЯ

Владислав Лебедько

ПРЕДИСЛОВИЕ. Многообразие форм реализации.

Эта книга, как и 3 тома, вышедшие в 1999—2001 гг, — истории о людях, сознательно выбравших путь поиска Истины, путь постоянной изменчивости, напряженных усилий и риска. Эта книга о проводниках на Пути к сокровенному знанию сущности, смысла и Тайны Бытия, о тех, кто воплощает это знание не высокопарными речами и книжными формулами, а самой своей жизнью.

Да, кто-то должен был нечто подобное написать. И в 1999 году, и в 2025. Тогда идея витала, буквально, в воздухе. Уже после выхода первого тома осенью 1999-го, я получил более двадцати писем от разных людей, которые делились тем, что тоже собирались написать нечто подобное. Но, так вышло, что написал это я. Мне повезло общаться с кругом людей, достойных того, чтобы стать героями этой летописи, к тому же — каждый со своей неповторимой изюминкой. Надеюсь, что мне действительно удалось хоть в какой-то степени передать дух той, увы, ушедшей в прошлое эпохи.

Долгое время (наверное, лет 10) я досадовал, что меня воспринимают лишь как автора «Хроников», хотя еще тогда, в 1999-м, я был уже и создателем Магического Театра, и Мастером эзотерической (я бы сейчас использовал слово «методологической») Школы, и самобытным практиком, довольно молодым еще, но уникальным, и это была не просто ученическая работа, но общение со многими героями на равных. Досадно было и то, что долгое время после написания книги меня знали именно в первую очередь, как автора «Хроник», хотя я сам не считаю это произведение главным в жизни. Даже в литературном жанре та же «Великая Ересь», «Живые Души», «Евангелие от Агасфера» кажутся мне более масштабными работами. Не говоря о других аспектах жизни и духовной работы.

Но, как летопись духа эпохи, книга «Хроники российской саньясы» — безусловно, очень нужна и важна. В первых «хрониках» мне удалось решить очень сложную задачу — не просто описать характеры, но и передать дух ушедшей эпохи. В 2024 году исполнилось четверть века лет со дня выхода первой книги «Хроники российской саньясы». Но, многие даже по прошествии четверти века, впервые открывая её, считают её важной и вполне современной. И приходит новая волна писем и сообщений — очень многим интересно продолжение: истории уже тех, кого можно назвать «Хрониками» в 20-е годы 21-го века. Вопросов про продолжение было столь много, что у меня появилась мотивация и надежда на то, что тема вновь станет востребована.

Первоначально я решил сделать отбор героев книги по принципу далёких уже времён конца 1980-х — написал во всех соц. сетях объявление о том, что пишу новые «Хроники 2025 года», предложил отозваться тем, кто сейчас считает себя Хроником российской саньясы и приготовил «сюрприз» в духе «Мастера вычитания»: если кто-то писал и заявлялся — я назначал время встречи в Питере буквально на следующий день. И что же? Большинство ответов звучало примерно так: «у меня работа (семья, дела)», «мне это время не удобно», «я, вообще-то в Москве живу, давайте онлайн…» и т. п. Понятное дело, что я всем подобным кандидатам в «Хроники» объяснил, что сама готовность бросить дела, сорваться с места, совершить паломничество не то, что из Москвы в Питер, но и из другой страны — всё, на что я и другие герои первого тома, без колебаний решались в 90-е — это и являлось отличительной чертой «Хроника российской саньясы». Но, один человек, из примерно 20-ти написавших, таки совершил Поступок, достойный героев первой книги. Именно он, Виктор Коваленко, из всех, кто поспешил определить себя, как потенциального героя книги в 2024 году, появится на нижеследующих страницах. Вот эта краткая история: получив сообщение ВКонтакте от Виктора «Я готов», я, прежде всего, поинтересовался, где он сейчас находится. Ответ был — «в Непале». Зная, что Витя человек не богатый, более того, путешествующий лишь в компании или автостопом, я подумал, что он вряд ли согласится приехать, но на всякий случай, посмотрев расписание авиарейсов из Катманду в Москву, и прикинув, что ежели он, вдруг, выедет прямо сейчас, то добраться до Питера сможет через два с половиной дня. Накинул еще 10 часов и написал: «… ноября в 16:00 жду тебя в Питере, в кафе „Евразия“ по такому-то адресу, где и состоится беседа для книги…» Полчаса молчания, и, вдруг, приходит сообщение: «Хорошо, буду. До встречи!». Более подробно о своих приключениях и об этой поездке он расскажет ниже сам в главе, ему посвящённой.

После этого я ждал еще несколько месяцев — подобных героев не находилось. Но и бросать замысел уже не хотелось. Тогда я сменил тактику, и сам стал писать тем, кого считал достойными Мастерами, но предлагал уже дать интервью за определённую оплату. Многие восприняли это предложение совершенно адекватно. Времена сейчас совершенно иные, многие «накушались» всего, что только возможно на ниве т. н. «эзотерики». Так что — само это название уже вызывает совершенно не те ассоциации, чем в конце прошлого века, и назваться «эзотериком» нынче многим даже неловко — велика вероятность попасть в одну компанию в весьма сомнительными «мастерами».

Вообще, выборка людей зависела от моего круга знакомств, и то, что многие, весьма заслуживающие упоминания, люди, не попали в эти новые 2 первых тома (сезона), отнюдь не означает, что они недостойны. Даже в конце 90-х очень мощных Искателей было существенно больше, чем глав в 3-х томах тогдашних «Хроников», их было не меньше сотни, но всех разыскать оказалось очень сложно, да и задача, как я считал тогда, была не в том, чтобы рассказать о чьей-то персоне, а именно в отражении духа эпохи, в том волшебном, драматическом без-умии, которое являла собой «российская саньяса».

Сейчас же достойных Мастеров, Искателей, Хроников, не профанирующих симуляторов, коих уже, как минимум сотни тысяч, а людей с интереснейшими, поучительными жизненными Путями и удивительным опытом и незаурядным мастерством, как я полагаю, около тысячи или даже больше. И, в первых двух сезонах, я вновь ставлю задачу отражения, прежде всего, не биографий, а духа новой эпохи. Более того, я полагаю, что для тех, кто посчитает возможным для себя попасть в следующий том, открыта возможность, и никакого «вычитания» я уже предпринимать не буду — у меня уже достаточно намётанный взгляд, чтобы отличить подлинность от симуляции. Так что — серия открыта, и я готов продолжать работу и знакомство с новыми людьми, и старыми знакомыми, которые не попали на эти страницы.

***

Рассматривая разницу в поколениях, можно увидеть несколько общих факторов:

— Тенденция времени. Мы все (человечество) вошли в некую новую стадию. В прежние десятилетия и века на фоне среднего человека можно было отчетливо увидеть гения, Мастера с большой буквы. Нынче же ситуация поменялась принципиально. Огромное количество очень добротных специалистов, профессионалов, даже мастеров (но не с большой буквы), среди которых почти невозможно определить кто Мастер, а кто мастер — извиняюсь за каламбур;

— Вторая сторона вопроса: сейчас чем-то «эдаким» занимается если не каждый первый, то уж точно каждый второй. Причем, многие, посетив пару семинаров, а то и просто прочитав несколько книг, начинают учительствовать, и что характерно — собирают «паству», гораздо большую, чем настоящие профессионалы. И эта тенденция набирает обороты. В больших городах трудно удивить кого-то суфийским мастером, бурятским шаманом, тибетским ламой — за встречу с которыми еще лет пятнадцать назад прежнее поколение искателей готово было полжизни, как минимум, отдать. Сейчас не то…

Поэтому сейчас уже сложно описывать феномен «российской саньясы» с точки зрения таких категорий, как Риск, Без-умие, Пофигизм и Разгильдяйство. Нынче мы фокусируемся на двух полярностях: профессионализм и профанация. И для книги, конечно же, я выбирал (опять же из своего круга знакомых и знакомых-знакомых) достойных Мастеров, которые действительно работают не ради моды и лайков, тех, кого захватил поток Неведомого, тех, кто не профанирует этот поток.

***

Хочется ещё сказать несколько слов про эзотеризм. Этим словом оперируют по делу и без дела очень многие. Многим глубоким Искателям нынче даже порой неловко употреблять это слово, тем более — в применении к себе. Мне видится важным вернуть этому слову, хотя бы на страницах данной книги, прежнее значение.

Начну с того, что мой интерес к эзотеризму — это не интерес исследователя «извне», я погружен в эзотеризм, я живу эзотерически. Исследователи же эзотеризма и интересующиеся, видят набор символов и определенный слэнг… Мне кажется, нельзя делить людей по принадлежности к эзотеризму, только по признаку пользования специальным слэнгом или жонглированию символами, или выполнению ритуалов и практик, потому что любой человек в какой-то степени эзотеричен. Для начала попробуем разобраться, что такое эзотеризм. Задача масштабная и дерзкая, но полагаю, что нам она в каком-то приближении по плечу. Естественно, чтобы ответить исчерпывающе, что такое эзотеризм, потребуется тысяча тысяч томов, но такое исследование будет понятно всего нескольким людям в мире, для остальных же сколько описаний не приводи — всяк поймет не глубже своей степени испорченности (эзотеричности, то есть). Поэтому я постараюсь изложить существо дела в нескольких предложениях.

Итак, будем понимать под увеличением эзотеричности, с одной стороны, расширение объемности постижения того или иного явления и многосвязности внутри него, так что прозрение и, что очень важно, прочувствование каждой новой связи (т. е. ассоциативных цепочек и символических рядов с ощущениями тела: образы не просто снаружи, я переживаю их как часть своего организма так, что в некоем пределе моим организмом окажется весь вихрь гамм и красок этого противоречивого мира, исчерпав в этом многообразии связей всего-со-всем самое себя так, что даже описать этот опыт можно будет лишь апофатическим путем — как у Дионисия Ареопагита — мол, это не то, и не то, и не то, и даже не сё…) ведет к осознанию новых граней опыта, которых не было до сих пор: поэтому для двух разных людей один и тот же предмет может означать совершенно разный спектр смыслов, в зависимости от опыта проживания этого предмета как части собственного организма. Слова одни и те же, но для того, кто прожил определенный опыт, они означают невыразимо больше, чем для того, кто этого опыта не прожил: хоть об стенку бейся, пока не проживет этот опыт, так и не поймет того, что можно назвать сакральным, ибо само сакральное это не что-то, что не разрешается объяснять, а то, что объяснить при всем желании невозможно до тех пор, пока это не будет прожито и интегрировано человеком, как собственный опыт. Тогда самые простые явления обретут целый спектр недоступных доселе смыслов. Для глубокого Искателя, например, любой текст является эзотерическим — за рецептами из кулинарной книги он прозревает вселенную смыслов не меньшую, чем за произведениями авторитетных древних или современных мудрецов. Не литература или практики являются эзотерическими, а восприятие обретает всё большую глубину.

С другой стороны, увеличение эзотеричности (т. е. обретения нового спектра смыслов и связей явлений) практически невозможно без постоянного увеличения накала и градуса жизни. Энергия, необходимая для этого градуса, может добываться несколькими путями: через обрыв привязанностей разного рода (не обязательно специально, возможно, например, в результате катастрофы, войны, обвала столпов тех или иных общественных ценностей — так в войну, лихолетье и смутное время число спонтанных мистиков возрастает на порядки, хотя эти люди могут и не считать себя мистиками, но их сознание постигает такую глубину жизни и каждого мгновения, какая и не снилась им в спокойное время); также градус повышается во время личных кризисов — в зависимости от глубины их субъективного переживания — увольнение с работы, развал семьи, предательство друга и т. п. — если знать это, такие несчастия можно даже использовать для прорыва в практике; через введение в свою жизнь различного рода рисков (так, например, пират или сорвиголова, которого ждет либо сокровище, либо виселица, путешественник-экстремал или даже игрок, ставки которого столь велики, как честь, жизнь-смерть, иногда даже репутация: все они, зачастую гораздо более эзотеричны, чем кабинетный толкователь символов и мифов); также энергия для повышения градуса жизни (и, именно для этого, в первую очередь, а не для оздоровления были изобретены специальные техники, типа тех же асан, дыханий и медитаций и иже с ними) может быть добыта из специальных практик «самопознания».

Это отдельная тема: я встречал сотни людей, что-то попрактиковавших и, вдруг, обнаруживших, что вместо того, чтобы их жизнь потекла молочной рекой посреди кисельных берегов, она начинает разваливаться — правильно, они ведь не знали (а кто в «обществе потребления», где все и вся приспосабливается к тому, чтобы потребиться правдами и неправдами для того, чтобы упокоиться в блаженной иллюзии личного благополучия и иллюзорных гарантий неприкосновенности, предупредит вас, что всё несколько иначе?), что Практики существуют как раз для того, чтобы сделать жизнь невыносимой буквально, заставить человека начать бежать по лестнице с осыпающимися ступенями, лишить любой надежной опоры и т. п. И, наконец, энергия может браться из сложных рискованных взаимоотношений с другим человеком, в которых будут сталкиваться и, как огниво, перетираться самые глубинные наши ценности, затем потребности и, наконец, инстинкты — кладовая энергии. Пожалуй, высший пилотаж в эзотеризме — двигаться именно таким путем, через столкновение инстинктов сексуальности, агрессии, смерти, любви… Самое интересное, что этот путь открыт для всех, и каждый человек проходит какой-то опыт по этой стезе, погружаясь в эзотеризм самой жизни, но, увы, путь этот и самый сложный, многие вязнут в самом начале, немногие добираются до некоторой зрелости… и, кстати, среди «классических» (в понимании большинства) эзотериков я лично не встречал таких, кто исчерпал бы возможности этого пути (через телесность и энергию инстинктов) или даже хоть сколько-нибудь серьезно продвинулся в этом. То, что ныне называют «тантрой» — весьма искусственная ситуация: выпусти какого-нибудь тантриста с коврика в гущу жизни — не факт, что он не обломается на первой же житейской ситуации, хотя, конечно, остаются исключения из этого печального правила.

***

И ещё один ключ к наиболее продуктивному прочтению книги:

РАЗНООБРАЗИЕ ФОРМ РЕАЛИЗАЦИИ

Я полагаю, что нет никакой окончательной реализации и быть не может, но прежде зададимся вопросом: что такое реализация? Можно для пущей важности с большой буквы: что такое Реализация? И может ли она быть полной и окончательной?

Если взять все многообразие мистического (эзотерического, духовного) опыта, то что мы видим (или, чаще не видим, но слышим, что где-то такое бывало):

— один, например, так надрючился в медитации «внутреннего огня», что в этом самом внутреннем огне и сгорел — остались волосы да ногти, поговаривают, что вознесся, — есть свидетельства о таких фокусах;

— другой через 80 лет после смерти не истлел, а напротив выглядит как румяный младенец;

— третий, хоть и болел всю жизнь, а после смерти тело его не завоняло, как у большинства, а наоборот, благоухало;

— четвертый десятки лет сидел в пещере, скиту или на вершине горы, да хоть просто в охотничьей сторожке и, приходивших к нему страждущих, исцелял одним взглядом или прикосновением руки, а может быть, и стаканом водки, от разных недугов;

— пятый раздал все имущество и пошел смиренно трудиться в хоспис или еще куда;

— шестой не шизофреник, но видит и слышит богов;

— седьмой узрел внутренний свет и сам с тех пор стал светиться изнутри;

— восьмой отрешился от мира и взирает на все с мудрой улыбкой;

— девятый питался лишь воздухом (ну, или убедительно утверждает, что только воздухом);

— десятый по воде ходил аки по суху и другие фокусы отмачивал;

— одиннадцатый получил палкой по башке и с тех пор понял, что он никто и звать его никак;

— двенадцатый стал к старости мудрецом и всех очень даже адекватно и ненавязчиво поучал;

— тринадцатый завязывает тело в узлы и дышит раз в сутки;

— в присутствии четырнадцатого всякий впадает в кайф и ощущает благость;

— пятнадцатый постиг, что все есть суета и больше не парится;

— шестнадцатый благодарит мир за все, чтобы не происходило с ним и вокруг;

— семнадцатый видит всех людей насквозь;

— восемнадцатый перестал отождествлять себя со своей личностью;

— девятнадцатый безупречен в каждом своем поступке;

— а двадцатый безупречен в стрельбе из лука или рукопашном бое, или в еще каких ремеслах, и нет ему в них равного;

— двадцать первый сам инвалид, но сотни других побуждает к жизни, а может быть и сам не инвалид, но все равно других побуждает;

— двадцать второй не ведает страха и постоянно ставит свою жизнь на кон, при этом выходя победителем;

— двадцать третий пересек на лодке в одиночку все океаны и взобрался на самые высокие горы;

— двадцать четвертый спас целый город (или хоть деревню) от потопа или чумы или еще от какой напасти;

— двадцать пятый постиг мир, отразив его в нескольких символах;

— двадцать шестой ведет жизнь бродяги-кочевника и неуловим для социальной суеты;

— а двадцать седьмой, наоборот, мастерски создает любую социальную ситуацию;

— двадцать восьмой наловчился достигать любую поставленную цель;

— двадцать девятый (-ая) соединился (-лась) со своей внутренней женщиной (мужчиной);

— тридцатый превратил свою жизнь в драматический подвиг служения науке или искусству;

— тридцать первый выразил весь вихрь гамм и красок этого противоречивого мира в стихах или философских трактатах;

— тридцать второй просто перестал бороться с собой и жизнью;

— тридцать третий принес себя в жертву за других людей;

— тридцать четвертый смог отразить гармонию и дисгармонию мира в математической формуле;

— тридцать пятый может пережить себя любым живым и неживым объектом;

— тридцать шестой переживает себя целой галактикой или, хотя бы, убедительно утверждает, что переживает;

— тридцать седьмой — гений общения;

— тридцать восьмой прожил большую и трудную судьбу, все время выходя за свои прежние границы;

— тридцать девятый (-ая) ежедневно меняет сексуальных партнеров и весь светится Эросом;

— сороковой (-ая), наоборот, всю жизнь любил (-а) единственного (-ую), прожил с ним (ней) до глубокой старости в любви и гармонии, и умер (-ла) в один день в окружении множества счастливых детей, внуков и правнуков;

— сорок первый просто был всю жизнь человеком на своем месте;

— а сорок второй обошел все социальные нормы и ни разу не был пойман;

— у сорок третьего каждый день жизни — приключение;

— сорок четвёртый постиг, что он — всего лишь субъект бессознательного и перестал с этим бороться и рационализировать;

— а сорок пятый просто обычный раздолбай с пивом в одной руке и чипсами в другой, но он часть того Великого Среднего, которое и движет историю этого мира;

— сорок шестой… и так далее можно перечислять и перечислять…

И кто из них реализованный? Или кто реализованнее, чем прочие?

Мой ответ — «никто» на оба вопроса. Каждый в лабиринте мира прочертил свою неповторимую траекторию. А ты, дорогой Читатель, сам выбирай ответ на этот непростой вопрос!

Потому как, сам мир принципиально недостроен, нисколько не целостен, фрагментарен (коллажен), потому как в любом раскладе является описанием — дискурсом, за пределы которого выйти человеческому существу нет возможности (кроме как на достаточно короткое время). Утверждающие, будто мир целостен, увы, не выходят за пределы своего воображения… Но это уже отдельная большая и сложная тема, к которой я ещё вернусь в Послесловии. А «Реализоваться» в том смысле, что обрести окончательную завершенность в мире коллажей, невозможно, да и не нужно. Муравейник живет, и слава богам, что живет, и не превратился пока в статичную груду останков…

***

Итак! Милости прошу в миры Героев — Хроников российской саньясы 2025 года (1-го сезона), каждый из которых на своём долгом, сложном и интересном Пути реализует какую-то грань Духа!

Каждый читатель найдёт свои резонансы с кем-то из героев. Дабы не навязывать свои приоритеты, главы я разместил по алфавиту.

Владислав Лебедько, 07.02.2026.

Глава 1. Александр Гиршон

Кратко о себе:

Главная особенность моего пути — то, что он начался достаточно давно, в конце восьмидесятых годов прошлого века, когда я был совсем молодым человеком, подростком. Путь начался с простой истории подростковых стихов, а затем продолжился вхождением в неформальное контркультурное объединение позднего советского Союза. Я был книжным ребёнком, и увлечённость культурой впиталась с самого детства, но подростковый бунт и знакомство с контркультурой позволили превратить это в путь. Наше неформальное объединение занималось современным искусством, его изучением и осмыслением, и в итоге в начале девяностых это стало арт-проектом «Великая Сеть». Это было одновременно пластическим театром, постпанк рок-группой и литературным альманахом. Тогда же мы читали самиздатскую литературу — в частности, Ошо и Кастанеду. Мы использовали часть техник оттуда в качестве актёрского тренинга.

Вторая линия началась с вдохновения от домашних водных родов, когда мы ждали первого ребёнка. Тогда же я познакомился с йогой и дыхательными психотехниками. Это было другое знакомство с изменёнными состояниями сознания, отчасти уже знакомыми мне по театральному и двигательному опыту.

В девяностые годы эти две линии — танцевально-театральная и психотехническая — шли параллельно. Мы делали большой международный фестиваль импровизации, я работал как тренер по дыхательным психотехникам в нескольких командах.

Из этого появилась моя работа с танцевально-психологическими тренингами, которая постепенно становилась более терапевтической и научно обоснованной. В конце девяностых — начале двухтысячных я начал преподавать, защитил кандидатскую диссертацию, но для меня всегда была важна независимость от бюрократических институтов, поэтому я не стал встраиваться в государственные структуры, а остался независимым преподавателем, исследователем и тренером.

Среди моих учителей и одновременно коллег были Сергей Всехсвятский, который привёз дыхание и випассану на постсоветское пространство, Владимир Козлов, который соединял научный истеблишмент с трансперсональными изысканиями, Михаил Щербаков, рано умерший физик и исследователь сознания. Со всеми ними я работал вместе, и во многом это была моя школа — как школа мышления, так и школа практики.

Дыхательные психотехники позволили изучить достаточно широкий спектр состояний сознания. Изучение движения через импровизацию, знакомство с современным танцем и экспериментальным театром позволили освоить язык тела и движения для исследования психологической жизни.

Я достаточно много пишу. Наша первая совместная монография вышла в 1998 году, а в этом году я выпустил четыре книги по материалам моих курсов последних лет.

В 2014 году мы начали перебираться из России. В 2023 году я закончил все проекты на территории России и теперь живу в Португалии. Я провожу программы, связанные с танцем, телом и движением, онлайн и офлайн — для русскоязычных сообществ в Европе и по всему миру. Мой подход я называю сейчас интегральным танцем, поскольку на меня сильно повлияла философия Кена Уилбера. Это соединение накопленных знаний о теле и движении в Европе и Америке в двадцатом веке, современной нейрофизиологии и психотерапии, но интегральный танец — это больше про развитие, чем про психотерапию в чистом виде.

***

Интервью

Владислав Лебедько (В. Л.): Как у вас произошёл поворот от творчества в сторону помогающих практик? Это было в конце 80-х, насколько я понимаю.

Александр Гиршон (А. Г.): В конце 80-х годов я начал заниматься движением, стал погружаться в неформальную, на тот момент, культуру.

Первый процесс ребёфинга я прошел в 89-м году. Именно дыхательные психотехники оказали большое влияние, поскольку это была первая и основная практика в течение 90-х, основной способ работы с собой и основное комьюнити для развития, в котором я находился.

Одна из инициаций, которая у меня была, произошла в 91-м или 92-м году на конференции по свободному дыханию в подмосковной Тарасовке. Мне проводил сеанс американский ведущий Джордж Гамбер, он провёл какой-то маленький простой процесс, простое высвобождение на уровне диафрагмы, и у меня запустился некоторый спонтанный процесс дыхания на сутки. Целые сутки я проживал пребывал в состоянии непрерывного прокачивающего ребёрфинга, интенсивного, непрерывного и очень сильного измененного состояния сознания. В процессе проживания этого особого опыта, мне было непонятно, что это, про что он. А, уже постфактум, действительно что-то в моём внутреннем мире распаковалось и это было далеко за пределами рационального понимания, причём, это случилось тогда в подходящей среде. С этого переживания, я думаю, и запустилось моё профессиональное движение, меня вскоре позвали в несколько проектов, и всё завертелось.

В. Л.: Первое холотропное дыхание кто у вас проводил?

А. Г.: Гораздо больше, чем холотропным дыханием, я занимался ребёфингом и вайвейшен, это близкие практики, но немного другие. Самый первый процесс дыхания проходил очень странно. У нас был камерный театр в подвальчике (подвальчик мы получили от коммерческого центра при райкоме комсомола). И к нам приехал какой-то чувак, и это было всего через пару дней, после того, как в Москве впервые провели процесс дыхания. Я не помню даже, как его зовут, но помню одну деталь: он попросил поставить на пол тазик с водой, чтобы в него негативную энергию собирать. Сейчас я об этом могу рассказывать, только смеясь. Тогда же я согласился, хотя мне это и тогда показалось странным. В том процессе меня вбросило, скорее, в ранний младенческий опыт, я до сих пор помню свои переживания в этом процессе. Это было достаточно интенсивно, необычно и интересно, поскольку мы как раз в театре занимались такими необычными движениями, которые выходят за пределы обычных повседневных движений или известны нам из культурно-эстетического контекста.

Потом уже была пара инструкторов, они учились на ведущих метода, они уже провели для нас обучающий семинар в том же самом райкоме комсомола. Основной задачей практики являлось перепроживание травмы рождения, но, как это часто бывает, одновременно в процессе работы вскрывалось ещё много разных пластов психики.

В какой-то момент у нас был клуб водных родов, да, все мои дети рождены дома. Когда мы впервые посмотрели фильм про водные роды, мы тогда с моей первой женой переглянулись и сказали, что мы будем рожать вот так. Но, чтобы рожать, нужно подготовиться, там была такая идея. И вот, в контексте того, что нужно продышать травму собственного рождения, мы этими дыхательными техниками и занимались. Это было, по-моему, вообще чуть ли не одно и то же событие, вот этот дыхательный процесс и фильм.

Но меня всё это так увлекло, что я начал в эту сторону развиваться. Я очень быстро профессионализировался и стал инструктором дыхательных психотехник, пройдя соответствующее обучение и несколько тренингов.

Практически все 90-е годы я с этим активно работал. Через эти практики происходило узнавание картографии бессознательного и трансперсональных областей психики. А потом оказалось, что можно просто через движение внимания попадать в те же слои бессознательного. Не нужно долго дышать. Безусловно, холотропное дыхание показано людям в определённой ситуации, с определённой структурой личности, особенно, если знать, к какому специалисту нужно обращаться. Но вот я сейчас, конечно же, за более мягкие, более тонкие способы работы.

В. Л.: Как вы пришли к контактной импровизации?

А. Г.: В советские времена я был участником многих контркультурных объединений, где собирались художники, музыканты, поэты. Однажды было решено создать пластическую студию. Один мой товарищ учился в Петербурге и занимался в театральной студии у Антона Адасинского, он и предложил нам заняться театральным проектом. Мы сразу же приступили к практическим исследованиям возможностей движения тела, необычных динамических состояний, проживания мифологических пространств через тело.

А всё это происходило в конце 80-х годов, когда начались программы по международному обмену. Тогда впервые к нам в страну приехала американка Лиса Фёрст — преподаватель техники института Александера, которая занималась современным танцем. Её привели к нам знакомые, которые знали, что мы изучаем движение, а она изучала русский язык и поэтому приехала в Россию. Лиса Фёрст показала нам некоторые движения и практики, которые мы тогда не знали, очень сильно резонирующие с нашим пониманием телесности и движений. Она познакомила нас с некоторыми упражнениями из контактной импровизации.

Мы тоже показали ей наши театральные истории, а у нас в основе была школа, корни которой шли из творчества Лицедеев и театра Адасинского, но мы двигались самостоятельно. А здесь оказалось, что можно напрямую контакт использовать.

Таким образом, у нас появился еще один язык движения, который мы стали изучать, развивать и нести дальше. Физический контакт как язык танца обнаружил себя как очень важный, до этого мы сами до него не доходили, это было нам привнесено и легло на очень подготовленную почву.

Затем мы начали сами как-то что-то пробовать из увиденных новых практик, через неделю сделали контактный перформанс на джазовом фестивале, мы часто делали перфомансы на открытиях разных мероприятий.

Потом стало понятно, что нужно развиваться в этом направлении, и как раз нашлись контакты с ребятами из московской группы, которые за полгода до этого тоже стали изучать контактную импровизацию, они приехали и провели первый воркшоп, дело тогда ещё происходило в маленьком провинциальном Ярославле.

Наша встреча с Лисой Фёрст породила большой проект — международный фестиваль «Искусство движения» на Волге, он шёл с начала 90-х годов и там проводилось много классов по контактной импровизации, приезжали преподаватели первого поколения контактной импровизации, например, Даниел Лепкофф. В 2000-м году на фестиваль приезжал Стив Пэкстон — создатель контактной импровизации, это был его единственный визит Россию. Этот фестиваль проводился до 2012 года, но я с 2003-го года уже не принимал в нём участия. Появились другие интересы, я переехал в Москву.

В. Л.: Все-таки, контактную импровизацию в России, прежде всего, связывают с вашим именем.

А. Г.: Я так не думаю, я бы сказал, что моя подруга Анжелика Доний гораздо больше сделала для развития сообщества контактной импровизации в России. Мы вместе с ней много работали, проводили совместные перформансы. Я, скорее, больше сделал для распространения знаний о ней. Я же изначально всегда был книжный ребенок, и переход в телесные практики был для меня достаточно любопытным поворотом. Но, скорее, для меня это был выход к разностороннему развитию, к сбалансированному сочетанию интеллектуальных, эмоциональных, телесных, духовных аспектов моей личности.

В. Л.: Вы что-то внесли в контактную импровизацию, может быть, в методологическом ключе?

А. Г.: Я скажу так: контактная импровизация — это международное движение, которое развивается по собственным законам международных движений. Я в большей степени популяризировал и знакомил людей с контактной импровизацией, чем что-то внес в неё.

Там и так достаточно много было любопытных историй. Изначально контактная импровизация развивалась как экспериментальная форма искусства, а затем, скорее, как социальный постмодернистский танец. В танце социальном люди много общаются, это сообщество, люди танцуют друг с другом. Социальный постмодернистский танец абсолютно не похож ни на какие другие социальные танцы, где очень четко распределены роли, музыка, фигуры и так далее, он совершенно отличается и по своей эстетике, и по гендерной политике. Я этот танец узнавал и этим делился, это, вообще, один из моих методов: я погружаюсь в какие-то темы, которые мне интересны, а потом активно делюсь ими с учениками.

То направление, которым я сейчас занимаюсь, я называю интегральный танец. В нём контактная импровизация лишь один из языков движения, я бы даже сказал, что не основной. Хотя понятно, когда мы встречаемся с теми, кто танцует контактную импровизацию, мы танцуем контактную импровизацию, у нас так само получается, мы разговариваем на этом языке движения.

А моя задача, скорее, как раз сделать такую достаточно большую карту того, как разные двигательные модальности сосуществуют, что они делают, как они развиваются, с какой целью мы можем к ним обращаться, то есть, у меня более широкая задача.

В. Л.: Контактная импровизация — это постмодернистский танец?

А. Г.: Социальный постмодернистский танец родился как совершенно отдельный постмодернистский проект и до сих пор существует, но сейчас он для меня гораздо меньше арт, а больше социальный.

В. Л.: Изучали ли вы философию постмодерна?

А. Г.: Да, конечно: Фуко, Делёз.

В. Л.: Интересно было бы услышать про танец и движение языком «машин желаний» и «тела без органов».

А. Г.: Я понимаю концепцию тела без органов, но мне больше всего нравится здесь использовать концепцию деконструкции, потому что именно это и произошло в постмодернистском танце. То есть, они деконструировали все элементы, которые признавались танцем по умолчанию.

Давайте, мы уберём всю музыку, уберём сцену, уберём узнаваемый язык движения, уберём костюмы… Мы всё это уберём, и вот что остаётся, где теперь находится танец? Сама контактная импровизация ставила вопрос: а что если мы уберем историю и чувства, но оставим контакт — то каким станет танец? И, оказывается, что он там становится очень физическим, с откликом на рефлекторные импульсы, с учётом веса тела. Наше физическое ощущение, в первую очередь, связано с тем, что мы находимся на земле, эта физичность становится здесь ведущей. Таким был один из проектов Стива Пэкстона, где исследовались рефлекторные импульсы в контакте между людьми. В этом проекте участвовало много разных людей, танцоров и гимнастов, которые экспериментировали с разборкой танца на элементы и пересобиранием его в какую-то другую эстетику.

Это происходило в конце 60-х, начале 70-х годов, в основном, в Соединённых штатах, это известная описанная история. Есть несколько книг про постмодернистский взгляд на танец, в том числе, и на русском языке, например, книга Андре Лепеки «Исчерпывая танец», где этот практик и теоретик современного танца исследует творчество хореографов, которые с начала 90-х годов радикальным образом изменили мировую танцевальную сцену. Я бы здесь, в первую очередь, смотрел на танец как на определённую деконструкцию.

В. Л.: Работа с дыхательными практиками каким-то образом повлияла на то, что сейчас выстроилось как интегральный танец?

А. Г.: Конечно. Моё знакомство с картографией внутренних пространств, узнавание разных их аспектов. Например, перинатальную динамику я узнаю, условно говоря, «по запаху», я её хорошо знаю в теле, и поэтому у меня резонанс возникает сразу же. И неважно, в каком контексте это происходит, даже когда человек рассказывает какую-то совсем не относящуюся к родам историю, но у него проскальзывают знакомые моменты. Я это не теоретически, естественно, узнаю, а именно в опыте, и, соответственно, я могу это узнавать в опыте других людей, это для примера.

Второй момент — это архетипический слой, нас туда заносит периодически. Он очень ясно открывается в практике Аутентичного Движения, и поэтому для меня вход туда очень открытый. Моя основная практика с середины 00-х годов это, все-таки, Аутентичное Движение, я больше этому миру принадлежу сейчас.

Это практика работы с внутренними импульсами, следование за внутренними импульсами с закрытыми глазами в присутствии свидетеля. Это очень оформленная дисциплина, там есть много нюансов. Она, по сути, очень простая, но, когда в неё углубляешься, там открывается много-много нюансов, она очень богатая на нюансы, я её называю практикой на всю жизнь.

В. Л.: С точки зрения каких-то терапевтических моментов, как это происходит в процессе движения? Какие механизмы там включаются?

А. Г.: Всё зависит от оптики, которой мы рассматриваем этот процесс. Базово это появилось на стыке юнгианской психологии и танца модерн. Соответственно, там история про то, что через движение может выражаться бессознательное: драйвы, импульсы, процессы. И, соответственно, можно двигаться по этой картографии. Есть движения, идущие из эго, которые в большей степени контролируемые, управляемые. Есть движения, идущие из биографического слоя, здесь как раз поднимаются какие-то забытые, невыраженные, неформулируемые, из раннего опыта жизни человека, драйвы, переживания и так далее.

Иногда бывает и перинатальная и трансперсональная динамика, а также очень ясно представленная архетипическая, бессознательная, коллективная динамика, где понятно, что это не просто я двигаюсь, а что-то движет мною, и это не моё. Моя личная история — это большая история, которая мной движет, она узнаётся изнутри как другая, но и свидетели извне это тоже могут чувствовать.

Я иногда пользуюсь картографией Джоан Ходоров, которая как раз юнгианский терапевт, преподаватель и практик Аутентичного Движения, она ещё говорит о первичном, аффективном бессознательном, сила которого принадлежит титаническому слою, до появления богов существующему, под архетипическим слоем.

В. Л.: Если говорить о других картографиях, были ли исследования с проявлением юнгианских архетипов: тень, анима, анимус?

А. Г.: Да, но и здесь мы идём от практики и от уникальности практики для человека. Иногда понятно, что проявляется что-то биографическое или что-то младенческое, а здесь приходит нечто теневое. В этом случае могут быть даже очень конкретные образы. У меня по этому поводу есть книжка «История, рассказанная телом», она достаточно давно написана, и там я подробно это излагаю.

Наверное, сейчас мне захотелось вспомнить, что у меня такой процесс, который очень характерен для вот теневой динамики. Когда я провожу выездные ретриты, на природе, то бывают моменты, когда группа начинает работать в парах, в тройках. И я сам тоже иду в аналогичные процессы, особенно, если мы работаем с соведущим или у меня есть ассистент. И, я помню, на Алтае в какой-то момент я иду в процесс, усаживаюсь на каком-то пне или поваленном дереве, и я понимаю, что меня заносит в переживание «Князя Мира Сего», такой дьявольский архетип, но при этом там внутри такая сокрушённость внутри от того, что вот этот мир мне весь достался, но это не то, что я хотел. То есть какой-то настолько печальный персонаж этот дьявол оказался. Это просто феноменология, у меня не было цели, задачи, я не хотел куда-то прийти, это то, что пришло в этот момент. И это не был мой процесс, это проявился процесс, которому я оказался причастен.

В. Л.: Кроме титанов, какие-то другие мифологические элементы, стихии присутствуют в вашей работе, и используете ли вы их для терапевтического эффекта?

А. Г.: Да, но там очень редко бывают направленные работы, мы, скорее, создаем условия для того, чтобы эти энергии тоже были проявлены. Наша задача — это «проветривание» идентичности, чтобы эти стихии прошли насквозь, и тогда происходит обновление человеческой жизни. В работе с тенью направленная интеграция элементов тени может иметь очень практический эффект, когда это появляется.

В. Л.: Я правильно понимаю, что в этом случае терапевтический эффект скорее не по конкретному какому-то запросу, проблеме, а по общему состоянию.

А. Г.: Есть разные форматы работы: тренинговый и терапевтический. В терапии я работаю с конкретным человеком и с его запросом, но попутно мы можем что-то ещё проработать. Когда мы движемся в работе, то всегда что-то ещё подгружается из разных слоёв психики. В принципе, мы работаем с конкретным запросом, но у нас есть ещё язык движения, к которому мы постоянно обращаемся, и это большая часть нашей коммуникации. При этом, запросом может быть что-то очень базовое, типа вот работа с верхом и низом тела, интеграция их. В этой работе многое может распаковаться, связанное со страхом, с сексуальностью, с реализованностью, хотя мы начинаем работать с определенных паттернов движения.

А тренинговый формат может быть более широким, это, скорее, пространство для исследований. У людей есть свои задачи, но они более широкие и многие задачи решаются по ходу дела. Это более широкая, менее ориентированная на запросы история.

В. Л.: В интегральном движении, наверное, должна быть тесная связь с идеями Кена Уилбера, как проявляется его конструкция?

А. Г.: Я опираюсь на квадранты как на объяснительную модель. Допустим, как мы объясняем перформанс: есть внутреннее переживание, перформирование внутреннее, есть конкретные формы, в которых это выражается, есть осмысление внутри культуры, также этому есть место в больших социальных системах. У нас есть карта, и нам важно учесть все эти перспективы. Человек сам может понимать, чем для него является перформанс: развлечением, исследованием себя, взаимодействием с социумом, это всё разные и важные задачи.

В. Л.: В том, чем вы занимаетесь, чего больше: искусства, терапии, импровизации или смысловых задач?

А. Г.: Больше всего я работаю как терапевт, это происходит регулярно. Как преподаватель я готовлю студентов, готовлю профессионалов. Как тренер я провожу онлайн и оффлайн программы на разные темы, часть из них обучающие, а часть исследовательские. Как писатель я пишу книги по темам нашей работы.

Всё это в целом создаёт широкое пространство для развития навыков, связанных с движением. Просто где-то для развития необходима терапевтическая работа, а где-то требуется в чистом виде само-исследование или изучение себя через движение. Но нас всегда объединяет такой момент, что мы остаемся телесными, двигающимися, резонирующими друг с другом существами. Очень важно, что при этом мы осмысляем важные темы через движение.

В. Л.: С точки зрения трансперсонального мировоззрения, опыта или вашего осмысления, те процессы, которые начались в 21 веке, конечно, они и раньше давали о себе знать, как вы видите, с какими силами, с какими движениями трансперсональными это всё связано? Что происходит?

А. Г.: Я бы не сказал, что у меня есть готовая модель, скорее, я продолжаю всё это исследовать. Иногда я пользуюсь моделью Мировой Тени, предполагая, что современные процессы являются активизацией Мировой Тени. Но меня не полностью удовлетворяет это понимание, по большому счету мы не знаем, что происходит, и наша задача оставаться в этом незнании, смотреть на это и уметь удерживать этот объем незнания. Но, при этом, внутри этого незнания мы все равно ориентируемся, в первую очередь, на ценности, с которыми мы в глубинном аутентичном контакте. То есть, я не знаю, что происходит, но я знаю, что делать.

В. Л.: Какие тогда ориентиры являются основными для вас?

А. Г.: У меня здесь есть простые ответы. Есть несколько ценностей, внутренние, живые, которые мои, и которые я разделяю с другими людьми, и моя задача их воплощать; это — свобода, творчество, забота.

Что сейчас является свободой? Это про свободу говорить, про свободу передвигаться, про свободу в отношениях? Здесь самый первый ответ про свободу в движении, прямо в моменте, насколько я свободен. И прямое указание на то, что я делаю, чтобы сейчас мне более свободно двигалось, причем свобода не только в плане раскрепощенности, но в плане большего выбора. Сюда же включается и дисциплина как один из вариантов выбора: раскрепощённость в движении или очень чёткая и определённая форма в движении. У человека остаётся свободный выбор.

В. Л.: Есть ли у вас такое наблюдение, что чем, тоталитарнее социальная среда, тем больше конкретные люди закрепощены телесно и наоборот. Существует ли какая-то корреляция, на ваш взгляд, или нет?

А. Г.: Профессиональный взгляд на движение видит много слоев в теле, и вариантов закрепощения достаточно много: виртуальное закрепощение, сексуальное закрепощение. Закрепощение, связанное со структурой власти построено на страхе. Ещё один момент — травматическая структура, трансгенерационная. Здесь настолько сложное устройство, что мы не можем выделить один фактор, но агрессия и страх, если они доминируют как некий фон или социальное поле, конечно, приводят к замороженности тела, из тела уходит часть его жизни: тело больше функционирует, но меньше живет.

В. Л.: Запомнились ли вам какие-то удивительные или расширенные состояния, связанные с вашей практикой?

А. Г.: Особенность двигательных практик в том, что они очень невербальные, мы идём через тело, а если говорим, то больше языком поэзии, чем каким-либо ещё. С началом войны, раз в году, мы стали собираться группой практиков для внутреннего работы. Это группа равных, когда мы собираемся ради практики Аутентичного Движения. В прошлом и в этом году мы собрались в Египте, в Дахабе, один из процессов у нас проходил в пустыне. Мы специально уехали подальше, чтобы погрузиться в переживание вневременности, которое дает пустыня. В обычной жизни я могу поймать это ощущение на короткое мгновение, а там мы были целый час практики в него погружены. Особенное восприятие времени происходит за счет того, что чувствительность человека по-другому настроена. Одновременно я чувствую обычное время и нахожусь в бесконечном времени. И рядом со мной люди, которых я знаю десятки лет, а кажется, что они всё время здесь находились и ощущали вкус этого переживания.

В. Л.: Какие-то коллективные видения?

А. Г.: В 2008 году у нас был ретрит в Турции, мы проводили аутентичное движение в развалинах. А у нас при работе в парах всегда есть следящие за безопасностью, но не всегда это хорошо получается. И одна девушка ударилась, там была низкая арка, она ударилась лбом и рассекла его. Вообще, это было из ряда вон выходящее событие. И после того, как мы спустились с горы, мы узнали, что в этот момент началась война в Грузии, в то самое утро. Для меня это как знак был, это если говорить о синхронизации с какими-то большими процессами.

Когда мы выезжаем на природу, то в большей степени происходит работа с памятью этого природного места, этой земли и местных мифов. А если мы собираемся в группе, и мы чувствуем, что происходит снаружи, в большом мире, то мы, оставаясь внутри своего пространства, возвращаем себе внутренний баланс через проживание чувств, через телесную перенастройку Мы возвращаемся к своему более живому, чувствующему, сбалансированному состоянию.

В. Л.: Можете ли Вы рассказать какие-то конкретные чудесные истории, связанные с этим или с какими-то другими аспектами? То, что необъяснимо с точки зрения научно-материалистического мировоззрения?

А. Г.: Мне особенно интересен опыт, в котором нет противоречия между внутренним восприятием чудесности и рациональным объяснением. Мне интереснее удержать это одновременно, в состоянии недвойственности.

Для меня сейчас самым большим чудом является чудо присутствия. Это некое качественное состояние прямо в моменте, часто оно проявляется в коммуникации с другим человеком. Мы к этому обращаемся и в терапевтическом, и в тренинговом контексте, и вот это для меня самое большое чудо. Не то чудо, которое трансцендентно происходит, а чудо, которое имманентно, которое находится прямо здесь. Потому что некий разворот внимания и достаточный баланс внутреннего состояния позволяет этому чуду раскрываться прямо сейчас. Это не всегда возможно, для этого там нужна подготовка, но это гораздо чаще возможно, чем мне казалось раньше.

В. Л.: Расскажите ещё какие-то интересные истории про ваших учеников или происходившие во время каких-то занятий, тренингов, экспедиций?

А. Г.: Я всё-таки гораздо больше про поэзию и про чудесное состояние, чем про чудесную историю. Достаточно много бывает чудесных состояний. Опыт в пустыне — это для меня, действительно, одна из чудесных историй, это восприятие жизни как чуда, и это чудо достаточно доступное. Вот я сейчас могу сесть в машину и через двадцать минут оказаться у океана. Это чудо!

Вместе с этим есть определенные пиковые переживания, которые оказывают влияние на всю жизнь, но они происходят, чаще всего, внутри практики. Иногда эти переживания тонко уловимые, иногда очень конкретные. Часто происходит момент соединенности с архетипическим образом, который приходит ко мне, и я просто в этот момент ему сдаюсь.

Сейчас я вспоминаю, как на одной из наших лабораторий я сижу на полу, растянув руки, и в этот момент я чувствую, — это не я, а Богоматерь Скорбящая. И это приходит само, и всё вокруг — это мои дети, по которым я плачу, и это переживание навсегда осталось со мной.

В прошлом году я делал курс по работе с гореванием. Современные реалии сталкивают нас с ситуациями экстремальной неопределенности и множественных потерь. А потери требуют работы с горем, и стало понятно, что ритуальные техники нужны больше, чем какие-то другие.

И такой курс я проводил. В какой-то момент я вспомнил свой опыт с архетипом Скорбящей Богоматери, и я привлёк этот образ для работы. Мы взяли изображение Пьеты Микеланджело и стали входить в этот образ детально, телесно: какое положение пальцев, какой наклон головы. Вот это само по себе становится формой, внутри которой моя потеря, моё горевание начинает существовать по-другому, в иной тональности.

В. Л.: У Вас были какие-то пиковые переживания, после которых жизнь радикально поменялась по событийному ряду?

А. Г.: Одно из переживаний связано с дыхательными техниками, оно одновременно и очень младенческое, и выходящее за пределы реальности. В этом состоянии я ощущал себя самым любимым ребёнком Бога, и это даёт огромную внутреннюю опору, и что бы не происходило в дальнейшей жизни, эта опора остаётся.

В. Л.: Ваш жизненный путь достаточно ровный или были какие-то серьезные изломы?

А. Г.: У меня очень рано ушел отец, когда мне было 24 года. Я задавался вопросами: что вообще такое мужская фигура для меня? Что я могу сделать с этой болью? На каком уровне могут продолжаться мои отношения с отцом?

Следующая история — гибель моего друга в 2004 году, мы вместе работали, он был руководителем тренингового проекта, у этого человека я очень многому научился. После его гибели я должен был гораздо больше делать один.

Конечно же, разводы мои тоже сильно повлияли, это особая история, когда люди развиваются вместе, а потом это развитие вас уводит в разные стороны.

Достаточно давно я нащупал какую-то свою волну, и этот огонек, который меня ведёт никуда не девается, в этом смысле, я нашёл свой постоянный путь.

В. Л.: Тогда возникает вопрос о сверхзадаче жизни, уходит за горизонт, в которую, может быть, вмещалось бы всё, что вы делаете. Вы пытались об этом задумываться или как-то выразить?

А. Г.: У меня есть несколько вариантов ответов.

Я развивал пространство танца на пространстве бывшего Советского Союза, в этом была для меня задача, потом она закончилась. Я почувствовал это в тот момент, когда я выступал в Нью-Йорке на конференции по танцевальной терапии, тогда я осознал, что у нас такого уровня события никогда не будет. Сейчас для меня расширился сам ареал моего движения, я не связан с какой-то конкретной территорией, например, я регулярно езжу в Израиль, Литву, Германию, Кипр и там работаю. Но задачи осталась всё те же: я создаю пространства движения, пространства для людей в движении.

Интересно, что сама постановка большой жизненной задачи, я чувствую, что-то крадет у меня, какую-то жизненную непосредственность. И поэтому в своей жизни я стараюсь не ставить никаких задач вообще; это просто жизнь, как она есть.

У меня есть текущая большая профессиональная задача. Сейчас мне 60 лет исполнилось, и мне нравится модель Гейл Шихи: что до 60-ти лет — возраст мастерства, а потом — возраст активной мудрости, поэтому сейчас я много книг пишу. Моя задача расшифровать свой опыт, потому что существует некое наследие в танцевально-двигательной терапии, которое нужно грамотно упаковать. Это задача на ближайшие десять лет.

В. Л.: Может быть, вы прозреваете некую сверхзадачу?

А. Г.: Создание живых пространств. Но я не ставлю себе такую задачу как цель, для меня значимо то, как я себя в этих пространствах обнаруживаю.

В. Л.: Благодарю вас за беседу!

Глава 2. Андрей Левшинов

Кратко о себе:

Родился в 1957 году. Психолог, тренер и преподаватель различных методов, в том числе — авторского — оздоровления и развития способностей. В школе был ниже всех по росту, стоял с краю на физкультуре, и мечтал стать сильным. С 13 лет активно занялся физкультурой, посещал многие секции — от бокса до регби. Поступив в институт, нашёл первого учителя по каратэ — Сергея Елисеева, занимаясь у которого достиг коричневого пояса. Учился и потом сотрудничал с йогом Анатолием Ивановым. В 1994 году встретил Владыку Антония — старообрядца, проникся от него Верой. Занимался голосом и сольфеджио у Ирины Вадимовны Липницкой. Брал уроки у легендарного Алика Атояна по работе с посохом и дистанционно-энергетической работе. В настоящее время ищет способы нахождения в балансе между повседневной жизнью и духовными практиками. Создал «Азбуку йоги», автор около 100 книг общим тиражом 5 миллионов экземпляров. Не раз демонстрировал зафиксированные экспертами сверхспособности.

***

Интервью

Владислав Лебедько (В. Л.): Эта книга будет посвящена в основном историям — чудесным, уникальным, необъяснимым. И для начала расскажите о ваших встречах с легендарными людьми, такими, как Анатолий Иванов и Алик Атоян. Глава про Анатолия Иванова есть в первой книге «Хроники российской саньясы», но, может быть, вы расскажите какие-то интересные эпизоды, которые не вошли туда?

Андрей Левшинов (А. Л.): С Ивановым, конечно, никто по воздуху не летал и сквозь стены не проходил. Но меня привлекало его нестандартное мышление — по тем временам оно было по-настоящему оригинальным. У него была своя, особая точка зрения на всё: на здоровье, сексуальность, деньги. Всё это было оформлено как-то иначе, не так, как у окружающих.

В. Л.: Можете привести конкретные примеры?

А. Л.: Иногда это проявлялось даже в мелочах. Например, его гиперсексуальность — она была очень яркой, почти запредельной. При этом, у него параллельно развивались другие мощные линии в жизни: глубокая практика йоги и яркое творческое начало. В моём окружении до этого ничего подобного не было. Я, хоть и занимался спортом, делал это не ради результата, а скорее из внутренней мотивации — разве что в карате было что-то похожее. А у Иванова всё это сочеталось: и практика, и творчество, и интеллект. Помню, он занимался чем-то математическим — в итоге построил математическое описание системы дыхания «тумо». Его расчёты были весьма серьёзными.

В. Л.: То есть, это не был какой-то розыгрыш в духе Курёхина — «я буквально всё просчитал»?

А. Л.: Нет, это была настоящая работа. Он сотрудничал с сотрудниками кафедры физиологии в СПбГУ, и разработал математическую модель этого явления. Правда, как её применять на практике — уже другой вопрос. Но для математики это, видимо, был прорыв. Когда у человека одновременно существуют два-три таких «хобби» с реальными результатами, он становится невероятно яркой личностью. Со временем начал понимать: за этим стоит особое состояние сознания, которое даёт иную точку зрения и иное поведение. По тем временам это было, конечно, очень круто. Хотя, справедливости ради, он много курил и, по слухам, употреблял алкоголь — не при мне, но было такое. Наверное, даже йога не смогла сделать его долгожителем.

В. Л.: Тем не менее, когда он курил и пил, он всё равно выполнял асан