Kitobdan iqtiboslar Пламя свободы. Свет философии в темные времена. 1933–1943muallif Вольфрам Айленбергер
Если у нее есть время и условия, чтобы писать, всё остальное можно вытерпеть.
1 kishiga yoqdi
Главные предпосылки безграничного насилия, которым отмечена гражданская война в Испании, для Вейль кроются в формах языка, уничтожающих границы, когда важнейшие мотивирующие слова вырываются их породивших их контекстов и абсолютизируются, тем самым превращаясь в чистые семантические фантазмы
Любое из перечисленных слов кажется нам представляющим некую абсолютную, не зависящую от каких-либо условий реальность, или абсолютную цель, не зависящую от каких-либо способов действия, или же абсолютное зло; в то же время под каждое из этих слов мы подставляем —
Для наших современников роль Елены играют слова, украшенные прописными буквами. Если мы выловим, желая раздавить, одно из таких слов, набухших кровью и слезами, то обнаружим, что оно лишено содержания. <…>
Примером чего является весь политический и социальный словарь. Нация, безопасность, капитализм, коммунизм, фашизм…
для всех самых беспощадных конфликтов в истории было характерно отсутствие конкретных целей (причем именно фактическое отсутствие целеполагания усиливало их жестокость)
вопрос о легитимности войны ради обороны своей страны. Возможна ли в принципе справедливая война, существуют ли справедливые военные цели?
Поскольку в контексте предстоящих войн, которые к тому моменту уже намечались, Испания не имела большого стратегического значения, она и послужила лабораторией варварства. В военном деле границы возможного тоже можно определить, только пересекая их.
Для такой спирали расчеловечения и насилия гражданские войны — еще более благодатная почва, чем классические конфликты между нациями. Ведь в них воюют люди, еще пару недель назад жившие в соседних домах, поэтому реакция вытеснения должна быть особенно сильной и бескомпромиссной. Особенно с учетом вопроса о том, как вообще жить вместе потом, после завершения войны. На этом фоне стремление к истреблению противника легко перевешивает перспективу примирения, которое кажется невозможным.
У меня лично было ощущение, что для людей нет ничего более естественного, чем убивать, если светские и духовные власти отделили определенную категорию человеческих существ от тех, чья жизнь имеет ценность. Если человек знает, что может убивать, не опасаясь наказания или порицания, то он убивает или хотя бы подбадривает улыбкой тех, кто убивает. <…> В такой атмосфере цель войны быстро забывается. Потому что цель можно сформулировать, только имея в виду всеобщее благо, благополучие людей, — а у людей нет никакой ценности.
Она убеждена, что предпосылки для бойни таких масштабов создала пропаганда, блокирующая эмпатию. Мало того, она блокировала даже представления о том, кто может считаться людьми