Onlayn kitobni bepul oʻqish  Безопасность Российской империи: проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках

muallif Коллективная монография

Иван Иванов, Николаус Катцер, Карола Дитце
Предисловие

Интерес исторической науки к вопросам безопасности, которые изначально обсуждались в социальных науках, политологии, психологии, пробудился прежде всего с осознанием того, что это понятие и его семантика изменчивы и зависимы от времени. Контингентность — черта всех эпох, она характеризует и эпоху «переломного времени» (Sattelzeit) на рубеже XVIII–XIX веков. Однако революции и войны, новаторские идеи и технические новшества, которые характеризуют этот период, вызывали достаточно противоречивые интерпретации и ожидания: с одной стороны, ощущение угрозы и вероятной потери унаследованных традиций, с другой — надежду на то, что прогресс исправит социальные проблемы. В сложной кризисной ситуации главы государств и коронованные особы искали пути и средства для сдерживания распространявшегося в обществе беспокойства принятием мер по наведению порядка — и самостоятельно, и в рамках транснационального сотрудничества. Возникавшие в таких условиях режимы безопасности имели немало общего, но и различались из‑за расхождения условий и вызовов. Для Российской империи в этом отношении исследованы отдельные вопросы, но в целом уровень ее изучения неудовлетворителен. Пришло время заполнить эту лакуну. Настоящий сборник призван стать первым шагом в этом направлении, очертив ключевые тематические поля дискурса безопасности Российской империи, чтобы их можно было оценить на фоне уже имеющихся результатов в других тематических контекстах и инициировать дальнейшие, в том числе сравнительные, исследования.

О концепции

Вопрос о динамике безопасности в Российской империи в эпоху революций и Реставрации 1790–1840 годов указывает на то, что исторические акторы, государственные институты и политические практики рассматриваются в новой перспективе. Предметы, уже привлекающие к себе все большее внимание в исследованиях раннего Нового времени и модерной эпохи, прежде всего для Западной Европы, все еще ждут своего рассмотрения применительно к другим национальным историям — и особенно истории Российской империи. Упомянутый выше полувековой период имеет особое значение для истории безопасности: ситуация с изначально открытыми во многом сценариями исторического и политического развития приобретает четкие очертания, имевшие долговременные последствия. При этом ни сложившимся ситуациям, ни их последствиям не следует приписывать детерминирующие свойства. Центральной составной частью политико-исторической ситуации начала XIX века и новым вызовом было напряжение между империей и нацией. Ответ на него, формировавшийся поэтапно, привел к первым проектам транснациональной политики безопасности, целью которой было обуздать национальные движения и контролировать их побочные социальные и политические явления. Ретроспективно в условиях современных кризисов ситуацию эпохи рубежа 1800 года зачастую интерпретируют как отдаленную параллель или аналогию началу XXI века.

Исходя из этого, исследования по истории безопасности видят как эту, так и другие эпохи в новом свете и разрабатывают комплексные концепции, различающиеся и по временному и пространственному охвату, и по их дисциплинарной направленности [1]. Особенно важна постоянно верифицируемая система понятий, позволяющая называть, описывать и интерпретировать гетерогенные исторические и социальные феномены. Ориентиры в быстро растущем поле исследований дают первые последовательные обзорные работы, в которых можно почерпнуть импульсы для специальных тематических разделов [2]. Однако систематические концептуальные разработки для сравнения империй отсутствуют. Немногочисленные подходы в этом плане обычно привязаны отдельно к Британской и/или Германской империи [3]. Применительно к Российской империи тема безопасности рассматривалась ранее в контексте XVIII века, а также эпохи новейшей российской и советской истории [4]. Важные импульсы в этой связи дала деятельность Междисциплинарной исследовательской группы «Динамика безопасности. Формы обеспечения безопасности в исторической перспективе» (проект SFB/Transregio 138), поддержанной Немецким научно-исследовательским сообществом (Deutsche Forschungsgemeinschaft), в рамках работы которой и появился этот том.

В предыдущих исследованиях безопасности существенную роль играла связь между формами пространственной организации в Новое время и формированием понятия о безопасности как самостоятельной ценности. Еще предстоит выяснить отличия этих процессов в империях, особенно в Российской [5]. Исторически Российская империя ввиду своих размеров и малой плотности населения ориентировалась скорее на другие империи, чем на национальные государства и малые державы Европы. Существенные вызовы проистекали из географического положения государства с его протяженной территорией и нестабильными границами. Исследовательский фокус направлен, таким образом, прежде всего на то, чтобы реконструировать возникновение специфического понятия безопасности и рефлексию о нем в контексте, который соответствовал пространственным рамочным условиям. На рубеже XVIII–XIX веков во многих случаях ориентиры смещались от династии к государству. Однако ослабевание значения династии и этатизация протекали так же неравномерно, как и процессы секуляризации и расширения сферы правового регулирования, которые не могли не иметь последствий для того, что начинало пониматься под «безопасностью» в функциональных элитах и в возникающей публичной сфере.

В основу концепции сформулированной таким образом темы положен ряд предпосылок. По существу, речь идет о трех предварительных соображениях [6]. Во-первых, это утверждение, что географические пространства в «долгом» XIX веке постепенно переходили в трансграничные пространства коммуникации. В этих пространствах коммуникации происходили процессы разнообразного обмена опытом и трансфера знаний, наблюдения друг за другом и определения новых вызовов совместно или друг против друга. Это относится к первым международным структурам, таким как Священный союз, но в равной степени и к тайным обществам — например, декабристов и демократов-националистов Джузеппе Мадзини [7]. Во-вторых, это предположение, что развитие режимов безопасности в XIX веке представляло собой нечто вроде процесса обучения, которому следовали монархи, правительства, государственные медиа и возникающая публичная сфера, а также отдельные сегменты общества. И наконец, в-третьих, важное базовое предположение, что это обучение внутри пространств коммуникации во многом представляло собой процессы трансфера, прежде всего в сферах права, управления, полиции и идеологии. Очерченные соображения образуют рамку для исследований, представленных в данном сборнике.

Исходя из сказанного для истории безопасности вытекают многообразные исследовательские задачи. Так, историки должны не только различать специфику эпох и регионов, империй и (национальных) государств, но и, применяя общие концепции безопасности, видеть также особенности и отклонения, чтобы иметь возможность описать и анализировать их как можно более точно. Кроме того, возникают вопросы о специфическом характере рецепции и воздействия революционных идей и принципов, а также об их кратко-, средне- и долгосрочных последствиях. Рецепция обычно означала и новую интерпретацию. Насколько новыми или оригинальными были меры властей? Каким традициям или заимствованным образцам они следовали? Каким образом были адаптированы? Какие сегменты общества затрагивали? На эти и другие вопросы авторы сборника пытаются ответить применительно к Российской империи.

Динамика безопасности в Российской империи

Речь далее, таким образом, пойдет о сравнительных исследованиях изменения конкретных мер безопасности в отношении политических режимов, а также представляющих их глав государств, членов правительства, чиновников и других представителей элит, а также, насколько возможно, различных групп населения, перед лицом вызовов со стороны революционных или контрреволюционных идей; особое внимание будет обращено на процессы трансфера. Фокус в представленных в данной коллективной монографии работах направлен на отдельные сферы внутренней и внешней безопасности Российской империи и имеет целью осветить конкретные детали изменения дискурса, практик и культуры безопасности с 1790 по 1840‑е годы.

В систематической перспективе при этом вырисовывается широкий спектр мер. К нему относятся, во-первых, учреждение новых институтов, а также расширение и переустройство старых. Примерами могут служить расширение и реформа деятельности городской полиции и жандармерии, создание высшей и тайной полиции, цензуры прессы, а также создание органов по специальным поводам, как, например, Следственной комиссии по делу декабристов, учрежденной в 1825 году в Санкт-Петербурге. Во-вторых, расширение старых, а также разработка новых техник наблюдения, опроса, надзора и контроля, с помощью которых государство наблюдало за обществом, а также за самим собой, — например, предписывая сообщать о злоупотреблениях со стороны чиновников. Примерами технических мер могут быть системы сбора данных — удостоверение личности, паспортная система, регистрация жителей, — а также использование тайной полиции в штатском и осведомителей, или систематический прием и последующее движение доносов, или формирование регулярной системы донесений внутри страны и из‑за границы, как, например, в российской тайной полиции. В-третьих, к этой сфере относятся также концептуализация и разработка новых правовых средств, таких как определение государственных преступлений — включая, например, государственную измену и оскорбление величества, — а также введение чрезвычайного положения, чрезвычайной ситуации, осадного положения. В-четвертых, помимо таких институциональных, технических и правовых мер важными для дискурса безопасности становятся и новые политические предметы — например, социальные вопросы, такие как крепостное право, сословный порядок или вмешательство в религиозную политику. Наконец, в-пятых, появились новые легитимирующие нарративы — например, об отношении России к другим империям или «Западу».

Как в западных, так и в русскоязычных исследованиях существует давняя традиция рассматривать Россию прежде всего как часть европейской системы держав. Из этого следовала возможность сравнения социальных и культурных систем. После 1989–1991 годов и распада Советского Союза сравнительное исследование империй переживало подъем. Однако изначально в рамочном плане оно не выходило за пределы истории европейских держав и Османской империи, хотя обращение к азиатским регионам предполагало возможность расширения [8]. По-другому акценты расставило лишь новое понимание России как колониальной империи, с апробацией теорий, заимствованных из истории других империй [9]. С тех пор в фокус попали такие регионы Российской империи, как Аляска, Сибирь и Центральная Азия. Хотя они и до того не были обойдены вниманием исследователей, но редко понимались как колонии. Серьезное внимание привлек к себе к настоящему времени также «железнодорожный империализм» с конца XIX века, охватывающий территории вплоть до Дальнего Востока [10]. Наконец, новейшие исследования обновили прежние концепции о России как морской державе [11]. Пока эти исследования в значительной степени ведутся независимо друг от друга. Их увязывание между собой могло бы показать, в какой степени зависимые друг от друга тенденции развития следовали здесь согласованным целевым установкам, рассматривавшим отдельные периферии как хотя и отдаленные, но связанные воедино части политического целого. «Новая имперская история» за последнюю четверть века внесла в этом отношении важные акценты: с одной стороны, для целостного рассмотрения империи, с другой — для представления окраинных областей как временами достаточно самостоятельных и оказывающих в этом качестве влияние на центр игроков [12].

Вызов истории безопасности для Российской империи заключается в том, что российские, немецкие и американские исследовательские дискурсы до сих пор мало связаны и скоординированы друг с другом. В каждой стране исследования и дебаты вписаны к тому же в более узкие рамки национальной историографии, что затрудняет возможность переноса результатов. В России история безопасности западных стран обычно попадает в поле всеобщей истории и прежде всего сферу компетенции немногочисленных специалистов по американской или немецкой истории. Аналогичным образом, историей безопасности Российской империи за рубежом занимаются почти исключительно специалисты по истории Восточной Европы. Положение, при котором исследовательские дискуссии практически не связаны друг с другом, усугубляется институциональной раздробленностью.

Эта фрагментация исследовательского поля оказывает воздействие на результаты и дискурсы исследований. Слабость сравнительной перспективы минимизирует возможность проверить постановку основных проблем на предмет соответствий или расхождений. Как показывают последующие исследования, например, полицейское государство первой половины XIX века не было особенностью российской истории, его сущность скорее отражало то, как в специфических условиях Российской империи ее власти противостояли транснациональному вызову революционных течений и адаптировали к этому политический режим. Таким образом, предметы, которые до сих пор рассматривались и исследовались изолированно, можно отнести к общему контексту политики безопасности, которая разрабатывалась на основе разнонаправленного опыта и трансфера знаний, постепенно расширялась и более или менее эффективно была институционализирована [13]. К таким предметам в узком смысле относятся цензура, коррупция, тайная полиция, политическая ссылка и эмиграция [14]. Но все чаще в поле зрения государственных органов попадали и нерешенные социальные вопросы, поскольку они могли иметь с трудом просчитываемые последствия. В этом ряду можно назвать отмену крепостного права, необходимость (и риски) многоступенчатой образовательной системы («университетский вопрос»), веротерпимость, «субнациональный» регионализм и борьбу за национальное освобождение [15]. В настоящее время исследования подходят к многослойному тематическому комплексу с двух сторон, говоря как о безопасности государства, так и о безопасности от государства.

О конференции

С целью более тесной координации, в частности, немецких и российских исследовательских дискурсов по теме истории безопасности, в рамках Междисциплинарной исследовательской группы SFB «Динамика безопасности. Формы обеспечения безопасности в исторической перспективе» Карола Дитце и Иван Иванов разработали концепцию международной конференции «Динамика безопасности в России в эпоху революций и Реставрации (1790–1840)», реализованную в координации с Николаусом Катцером 2–3 марта 2017 года в Университете Юстуса Либиха в Гисене [16].

Эта встреча преследовала две основные цели: с одной стороны, объединить и инициировать взаимодействие экспертного знания участников по теме истории безопасности в рамках очерченных подходов и руководящих вопросов. С другой стороны, речь шла о том, чтобы с помощью международных экспертов применить наблюдения и предпосылки истории безопасности к материалу Российской империи, используя этот кейс для тестирования общих подходов. Помимо этого, предполагалось рассмотреть теории и концепции безопасности Междисциплинарной исследовательской группы в рамках российской истории безопасности, проверив их на конкретных примерах. Таким образом, фокус был направлен на перспективы структурного сравнения, а также вопросы трансфера и рецепции.

Конференция была международной, междисциплинарной и многоязычной с участием исследователей из Германии, России и США — как историков раннего Нового времени, так и новой и новейшей истории. Были представлены дисциплины всеобщей истории, этнологии, истории образования, истории Восточной Европы, права, а также экономической истории. Большинство докладов вошли в настоящий сборник в виде расширенных и переработанных статей. Дополнительно редакторы пригласили шесть специалистов для написания статей, заполнивших тематические лакуны. Таким образом, настоящий том во многом опирается на конференцию, представленные там доклады, беседы и дискуссии, систематизируя результаты научного общения.

О настоящем сборнике

Задачи данной коллективной монографии — применить инновативный подход как можно к более широкому спектру проблем, ввести в научный оборот тему, которой до сих пор уделяли мало внимания, и придать ей новую перспективу на основе широкого привлечения источников. Предпосылкой для этого служит использование концептуального инструментария, полученного в рамках междисциплинарных исследований последних десятилетий, для изучения российского материала. При этом на усмотрение авторам оставлялось то, в какой степени они готовы следовать концептуальным установкам, предложенным Междисциплинарной исследовательской группой. Новаторскими статьи сборника могут считаться уже постольку, поскольку они привлекли новые или мало использовавшиеся до сих пор источники и архивные материалы, критически пересмотрели традиционные позиции, осветили неизвестные аспекты, открыли новые перспективы, представили новые исследовательские интерпретации и обозначили новые исторические контуры. Новаторство статей состоит и в том, что они сводят под новый знаменатель до сих пор разобщенные темы и обогащают наши представления о сфере применимости соображений о внутренней и внешней безопасности. В целом авторы показательным образом и системно подходят к вопросу изменения дискурсов, практик и культуры безопасности в Российской империи в эпоху «переломного времени».

Сборник разделен на шесть частей. Первая часть, «Понятия и представления», посвящена истории понятий и исторической семантике. Статьи И. Ширле и Д. А. Сдвижкова в этой части впервые проводят для русского языка систематический анализ понятийного поля, релевантного для истории безопасности. Следуя проекту Райнхарта Козеллека «Основные исторические понятия», они исследуют историю понятий «безопасность», «спокойствие», «покой», «мир» и «тишина» в их отношении друг к другу и в сравнении с западноевропейскими основными понятиями. На основе нормативных текстов (прежде всего словарей) и официальных правительственных текстов (императорские манифесты, жалованные грамоты, указы) И. Ширле показывает, как в XVIII и начале XIX века в процессе государственного строительства понятие «безопасность», распространенное с конца XVII века, развилось в официальном канцелярском языке в качестве эквивалента латинского «securitas» в правовое понятие безопасности для таких общественных сфер, как внешние границы и торговля. Параллельно этому неологизм «спокойствие» утвердился для обозначения позитивного, эмоционализированного представления о безупречном порядке во всем общежитии. Сдвижков на основе широкого спектра церковной и светской литературы, философских, исторических и государственных текстов показывает, что употреблявшийся с XI века общий термин «покой», восходящий к иудеохристианской традиции ветхозаветного субботства и обозначавший прежде всего в позитивном ключе внутренний «земной покой» и «благоденствие», с огосударствлением сферы безопасности был вытеснен правовым понятием «безопасность». Этот детальный анализ терминов в обоих текстах становится базой для всех последующих статей сборника.

Во второй части анализируются «идеологии и идеи» безопасности в Российской империи в эпоху революций и Реставрации. Три статьи этого раздела посвящены представлениям и концепциям безопасности, сформулированным в среде приближенной к верховной власти элиты и нашедшим отражение в различных типах источников. Предметом анализа в фокусе истории безопасности в статье М. Зах служит роман А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», а также его комментирование императрицей Екатериной II. Исследование А. Ю. Андреева посвящено концепциям и представлениям безопасности императора Александра I для внешней политики в период с 1802 по 1820 год. Основой служат личные высказывания Александра I в манифестах, декларациях и корреспонденции императора, а также опосредованно переданные им соображения в меморандумах, составленных статс-секретарем графом Иоанном Каподистрией в тесной координации с императором. Ф. Шедеви в своей статье анализирует представления и рекомендации по политике безопасности, которые в русле впечатлений от восстания декабристов 1825 года содержатся в неопубликованной личной переписке великой княгини Марии Павловны в Веймаре и императрицы-матери Марии Федоровны в Санкт-Петербурге. Как показывает Шедеви, советы великой княгини из Веймара, которые она направляла через мать младшему брату императору Николаю I, были нацелены на восстановление доверия между дворянством и императорской семьей через легитимные процедуры. Эти три статьи в совокупности прослеживают в рамках истории безопасности на протяжении всего избранного для монографии периода поиск представителями правящей элиты новых ответов на вызовы политическому режиму.

Третья часть затрагивает тематическое поле, обозначенное в ее названии: «Сословное общество и реформы». В первой статье по истории финансов В. В. Морозан на основе архивных источников анализирует нестабильное положение российских финансов в правление Александра I, а также предложения, направленные на экономическую стабилизацию государства, но оказавшиеся нереализуемыми из‑за Наполеоновских войн. Во второй статье на основе опубликованных и неопубликованных личных документов Александра I, правительственных источников и мемуаров Т. В. Андреева рассматривает возникновение и развитие масонских лож и тайных обществ в России, а также усилия Александра I поставить такие общества на службу просветительской политике правительства. Автор прослеживает, как из многообразия этих тайных обществ вышли декабристские союзы, анализирует информацию, которой располагал Александр I о заговорщиках, меры, которые он предпринимал или игнорировал, а также внутренние и внешнеполитические объективные предпосылки, которые обусловили его подход к заговорам. И. В. Ружицкая рассматривает политику Александра I и Николая I в отношении аграрных реформ. Ее внимание сосредоточено на двойственном риске безопасности, который представлял вопрос освобождения крестьян для верховной власти и правительства: в отношении персональной безопасности государя со стороны дворянства и в отношении внутренней безопасности империи из‑за крестьянских восстаний. И. А. Иванов на основе прусских и российских архивных источников исследует, как Николай I и его правительство в ответ на восстание декабристов перенимали опыт, накопленный берлинскими властями с 1819 года в ходе преследования «демагогов» в Германском союзе. В результате в центре внимания государя и правительственных ведомств оказались народное просвещение и общественное мнение как факторы, имеющие непосредственное отношение к безопасности. После Июльской революции 1830 года во Франции и Польского восстания в этом контексте возникла формула «православие, самодержавие, народность», которая определяла правление Николая I и которую Иванов представляет как начало государственной педагогики в области безопасности и переход к модерному типу государства превентивной безопасности. В целом эти четыре статьи, касающиеся темы тайных обществ, реформ государственных финансов, аграрной конституции и народного образования, затрагивают ключевые экономико-, социально-, политико- и культурно-исторические вопросы, значимые для правления Александра I и Николая I в отношении внутренней безопасности в широком понимании.

В фокусе четвертой части, озаглавленной «Надзор и наблюдение», — классические темы истории безопасности. Первое исследование Ф. Л. Севастьянова (†) посвящено учреждениям высшей полиции в начале XIX века. Севастьянов подчеркивает веху, которую означало вступление на престол Александра I в истории политического надзора в России, поскольку император упразднил зловещую Тайную экспедицию и запретил пытки. Не в последнюю очередь из‑за обостряющейся конфронтации с наполеоновской Францией Александр I, однако, с 1805 года был вынужден создавать новые органы политического надзора, идя по пути создания межведомственных совещаний. На основе архивных источников Севастьянов представляет историю этих до сих пор скупо исследованных институтов и их работы. При основании III Отделения в 1826 году — первого ведомства современного типа, ответственного за охрану государственной безопасности в России, — Николай I опирался на эти структуры. Статья О. В. Эдельман сфокусирована на ходе восстания декабристов 14 декабря 1825 года и оценке этого события. На основе актов Следственной комиссии и связанных с ними отчетов описывается следственная процедура по делу против декабристов, реконструируются при помощи качественных и количественных инструментов анализа политические цели, которые преследовались императором Николаем I и комиссией в ходе расследования. А. Н. Бикташева касается административных реформ Александра I, проведенных для проверки губернского управления. На основе материалов центральных и местных архивов она на примере Казанской губернии показывает, как проводимые Сенатом ревизии могли использоваться в своих интересах губернским предводителем дворянства. Предводитель и сеть его клиентов добились смещения губернатора графа И. А. Толстого, завалив губернатора и его чиновников ложными доносами и использовав ревизоров Сената для своих целей. Не в последнюю очередь поэтому император Николай I передал впоследствии проверку администрации высшей полиции. С этой темы начинается статья Г. Н. Бибикова. На основе материалов центральных государственных архивов он прослеживает, как Третье отделение в 1830‑х годах превратилось в инструмент надзора за губернаторами и их административным аппаратом. На примере четырех губернаторов из разных частей Российской империи он также анализирует, как этот надзор выглядел на практике. Текст П. В. Лизунова представляет собой введение в историю российской биржи; автор показывает, как Николай I с помощью акционерного законодательства 1836 года — первого в своем роде в мире — пытался защитить мелких акционеров, чтобы гарантировать экономическую безопасность населения и государства. В целом исследования, касающиеся деятельности Следственной комиссии, реформ управления и высшей полиции, а также регулирования биржи в перспективе истории политических институтов, полиции, экономики и общества, затрагивают ключевые сферы деятельности правительства при Александре I и Николае I, которые относились к внутренней безопасности в узком смысле — как в оптике центра и периферии империи, так и с точки зрения соотношения намерений и реальной практики.

Три статьи в пятой части («Развитие права и правовое сотрудничество») затрагивают правовые аспекты. Статья С. Кеспер-Бирманн рассматривает в контексте европейского развития кодификацию уголовного кодекса в правление Александра I и Николая I с 1801 года до принятия «Уложения о наказаниях» 1845 года. При этом особое внимание Кеспер-Бирманн уделяет подходу к политическим преступлениям. Она привлекает немецкоязычные печатные источники (современные эпохе проекты уголовных кодексов и специальные журналы), чтобы описать и проанализировать трансфер в области уголовного законодательства из немецких земель. В статье показано, что конкретно и в какой мере в этом трансфере восходит к рецепции и участию немецких ученых — прежде всего Пауля Иоганна Ансельма Фейербаха и Людвига Генриха фон Якоба. Исследование А. Ю. Бендина посвящено веротерпимости и религиозной дискриминации с начала XVIII века до конца императорской России. Основной акцент при этом делается на правлении Екатерины II, Александра I и Николая I. Бендин представляет принцип веротерпимости как правовой и административный институт империи, который служил для интеграции населения вновь завоеванных областей и имел исключительное значение для национальной политики и внутренней безопасности многонациональной империи. Поскольку императоры выступали как хранители православия, то, как показывает Бендин на основе современной публицистики и неопубликованных архивных источников, «институт веротерпимости», в отличие от принципа религиозной толерантности на Западе, включал в себя иерархизацию религий, из которой следовало правовое неравенство верующих. Для политики безопасности из этого парадоксальным образом вытекало то, что неправославные религиозные общины в империи (например, буддизм, ислам, иудаизм, католицизм, лютеранство) были в принципе защищены, даже если они сотрудничали с сепаратистскими национальными движениями, в то время как православные старообрядцы и отпавшие от православной церкви сектанты (в том числе и даже особенно при Николае I) подвергались суровой правовой и административной дискриминации, хотя они политически занимали сторону императора, невзирая на то что тот считал своей задачей установить среди этнических русских единоверие. К. Тирихтер, исходя из немецкой перспективы, освещает историю создания транснациональных структур безопасности между Россией, Австрией и Пруссией для борьбы с политическими преступлениями в контексте дипломатии Священного союза вплоть до революции 1848 года. На основе современных публикаций (договоров и прессы), а также архивных материалов прусского правительства Тирихтер показывает, что сотрудничество в сфере политической безопасности между тремя государствами, хотя и ограниченное по времени и своему охвату, было вполне эффективным, поскольку со временем сформировались техники, шаблоны и культура сотрудничества, которые при необходимости могли быть востребованы и в краткосрочной перспективе. В целом указанные статьи тематизируют в перспективе истории политики и права формирование правовых режимов, которые занимались вопросами политических преступлений и национальной политики на национальном, имперском и транснациональном уровнях.

В фокусе шестой части — «различия и периферии» внутри царской империи. Ф. Неземанн рассматривает в своей статье завоевание Финляндии Россией в ходе Русско-шведской войны 1808–1809 годов, а также политику Александра I по интеграции Великого княжества Финляндского в Российскую империю. Привлекая материалы российских и финских архивов, Неземанн показывает, что указанная политика интеграции состояла из двух элементов: с одной стороны, существенной изоляции и от России, и от западных стран (в особенности Швеции), а с другой — автономии, уникальной для Российской империи и включавшей сохранение шведского права, не в последнюю очередь потому, что Александр I считал это право образцовым и для Российской империи. Исследование К. В. Детмеринга, основанное на российских архивах, служит введением в историю российского завоевания Северного Кавказа. Детмеринг анализирует в сравнительном ключе различные подходы при интеграции чеченцев и ингушей и показывает, как стереотипы по отношению к чеченцам и связанные с этим политические меры — в отличие от интеграции ингушей — привели к превращению нестабильной ситуации политической безопасности в перманентную. Статья А. Ю. Конева посвящена истории колонизации Сибири до нового устава, изданного императором Александром I в 1822 году. На основе центральных и местных архивов Тюмени и Тобольска Конев исследует правовую и административную интеграцию туземного населения Сибири, которая привела к установлению специального правового статуса с политизированным понятием «инородец». В настоящий том не вошло изначально запланированное, однако опубликованное в другом издании исследование А. А. Комзоловой, которая на основе центральных российских архивов анализирует влияние внешнеполитических факторов на правительственную политику Николая I в «литовских губерниях» (нынешние Литва и Белоруссия) [17]. Комзолова наглядно показывает, какие меры российского правительства и в какой форме затрагивали прежде всего польское население на русско-прусской границе, причем существенной целью администрации являлось оградить это население от революционных и националистических идей с Запада.

В целом три статьи обращаются к истории таких совершенно разных регионов Российской империи, как Финляндия, Северный Кавказ и Сибирь, интеграция которых была сопряжена с различными вызовами и следовала разной логике. В своем анализе авторы используют широкий спектр перспектив — от военной, политической истории и истории права до подходов социальной, экономической и культурной истории, а также истории понятий.

Заключительная статья А. Мартина рассматривает Российскую империю сквозь призму истории безопасности от раннего Нового времени до революции 1917 года. Мартин выделяет три фазы: до начала царствования Екатерины II главной угрозой Российскому государству была фрагментация — изнутри со стороны правящих элит, снизу из‑за народных восстаний и извне из‑за нечеткости и проницаемости границ. В переходной фазе от воцарения Екатерины II до смерти Александра I правительство, соответственно, пыталось добиться улучшенной интеграции вовнутрь, вниз и вовне. Однако непреднамеренные побочные следствия этой политики создали новые риски для безопасности и ослабили способность государства адаптироваться к вызовам XIX века.

Благодарности

В заключение редакторы считают своим долгом выразить благодарность авторам сборника за скрупулезную работу над текстом, сотрудничество при внесении редакторской правки, а также за терпение и веру в то, что данная коллективная монография в конце концов выйдет в свет. Благодарим за перевод немецких статей на русский язык С. А. Медведева, а также Д. А. Сдвижкова, который, кроме того, взял на себя труд финальной подготовки текстов перед сдачей рукописи в издательство. Наконец, мы сердечно благодарны издательству «Новое литературное обозрение» за включение книги в издательскую программу и содействие в создании ее печатной версии.

Перевод с нем.: Д. А. Сдвижков

Список использованной литературы и источников

Абакумов О. Ю. «Безопасность престола и спокойствие государства». Политическая полиция самодержавной России (1826–1866). М., 2019.

Бессарабия в составе Российской империи: 1812–1917 / Ред. А. Кушко и др. М., 2012.

Вишленкова Е. А. Заботясь о душах подданных. Религиозная политика в России первой четверти XIX в. Саратов, 2002.

Вульпиус Р. Рождение Российской империи. Концепции и практики политического господства в XVIII веке. М., 2023.

Западные окраины Российской империи / Ред. М. Долбилов и др. М., 2006.

Зубков К. Ю. Просвещать и карать. Функции цензуры в Российской империи середины XIX века. М., 2023.

Комзолова А. А. «Охранение» Российской империи на западном рубеже: «литовские губернии» и российско-прусская граница в 1830 — начале 1840‑х гг. // Вестник Университета Дмитрия Пожарского. 2018. № 2 (10). С. 64–124.

Междисциплинарная исследовательская группа SFB/Transregio 138 «Динамики безопасности», Гисен-Марбург: https://www.uni-marburg.de/de/sfb138; подпроект B04 «Безопасность государства и безопасность от государства в Европе, России и США в XIX в.»: https://www.uni-marburg.de/de/sfb138/forschung/teilprojekt-b04-1-foerderphase.

Новая имперская история постсоветского пространства / Ред. И. В. Герасимов и др. Казань, 2004.

Павлинская Л. Р. Сибирь в контексте русской модели колонизации (XVIII — начало ХХ в.). СПб., 2014.

Ремнев А. В. Самодержавие и Сибирь. Административная политика в первой половине XIX в. Омск, 1995.

Северный Кавказ в составе Российской империи / Ред. Д. Ю. Арапов и др. М., 2007.

Сибирь в составе Российской империи / Ред. Л. М. Дамешек, А. В. Ремнев. М., 2007.

Христофоров И. А. Судьба реформы. Русское крестьянство в правительственной политике до и после отмены крепостного права, 1830–1890-e гг. М., 2011.

Центральная Азия в составе Российской империи / Ред. С. Н. Абашин и др. М., 2008.

Шенк Ф. Б. Поезд в современность. Мобильность и социальное пространство России в век железных дорог. М., 2016.

Barratt G. Russia in Pacific Waters, 1715–1825: A Survey of the Origins of Russia’s Naval Presence in the North and South Pacific. Vancouver, 1981.

Bauerkämper A. Einleitung: Sicherheitskulturen. Konzeptionelle Überlegungen aus geschichtswissenschaftlicher Perspektive // Sicherheitskulturen im Vergleich. Deutschland und Russland / UdSSR seit dem späten 19. Jahrhundert / Hrsg. N. Rostislavleva. Paderborn, 2014. S. 7–31.

Beer D. The House of the Dead: Siberian Exile under the Tsars. London, 2016.

Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton, 2010.

Buzan B., Wæver O., Wilde J. de. Security: A New Framework for Analysis. Boulder and London, 1998.

Caruso A. «Blut und Eisen auch im Innern». Soziale Konflikte, Massenpolitik und Gewalt in Deutschland vor 1914. Frankfurt am Main; New York, 2021.

Conze E. Geschichte der Sicherheit. Entwicklung — Themen — Perspektiven. Göttingen, 2018.

Demuth B. Floating Coast: An Environmental History of the Bering Strait. New York, 2019.

Dietze C. Die Erfindung des Terrorismus in Europa, Russland und den USA, 1858–1866. Hamburg, 2016.

Dietze C. The Invention of Terrorism in Nineteenth Century Europe, Russia, and the United States // The Oxford Handbook of the History of Terrorism / Ed. C. Verhoeven. New York; Oxford, 2022. P. 187–213.

Giuseppe Mazzini and the Globalisation of Democratic Nationalism, 1830–1920 / Ed. by C. Bayly, E. F. Biagini. Oxford, 2008.

Haan I. de, Zanten J. van. Constructing an International Conspiracy: Revolutionary Concertation and Police Networks in the European Restoration // Securing Europe after Napoleon: 1815 and the New European Security Culture / Ed. by B. de Graaf, I. de Haan and B. Vick. Cambridge, 2019. P. 171–192.

Jones R. T. Empire of Extinction: Russians and the North Pacific’s Strange Beasts of the Sea, 1741–1867. Oxford, 2014.

Jureit U. Das Ordnen von Räumen. Territorium und Lebensraum im 19. und 20. Jahrhundert. Hamburg, 2012.

Krüger C. G. «Die Scylla und Charybdis der socialen Frage». Urbane Sicherheitsentwürfe in Hamburg und London (1880–1900). Bonn, 2022.

Kusber J. Eliten- und Volksbildung im Zarenreich während des 18. und in der ersten Hälfte des 19. Jahrhunderts. Studien zu Diskurs, Gesetzgebung und Umsetzung. Stuttgart, 2004.

Lieven D. Empire: The Russian Empire and Its Rivals. New Haven, 2001.

Maier C. S. Transformations of Territoriality. 1600–2000 // Transnationale Geschichte. Themen, Tendenzen und Theorien / Hrsg. G. Budde, S. Conrad, O. Janz. Göttingen, 2006. S. 32–55.

Miller M. A. The Russian Revolutionary Emigres, 1825–1870. Baltimore, 1986.

Münker H. Imperien. Die Logik der Weltherrschaft. Vom Alten Rom bis zu den Vereinigten Staaten. Berlin, 2005.

On Security / Ed. R. D. Lipschutz. New York, 1995.

Osterhammel J. Raumbeziehungen. Internationale Geschichte, Geopolitik und historische Geographie // Internationale Geschichte / Hrsg. W. Loth. München, 2000. S. 287–307.

Securitization Theory: How Security Problems Emerge and Dissolve / Ed. T. Balzacq. New York, 2010.

Sicherheitskultur. Soziale und politische Praktiken der Gefahrenabwehr / Hrsg. C. Daase. Frankfurt am Main; New York, 2012.

Sicherheitsprobleme im 16. und 17. Jahrhundert — Bedrohungen, Konzepte, Ambivalenzen. Problèmes de sécurité au XVI^e et XVII^e siècles — menaces, concepts, ambivalences / Hrsg. B. Rainer, H. Carl, C. Kampmann. Baden-Baden, 2019.

Smith-Peter S. Imagining Russian Regions: Subnational Identity and Civil Society in Nineteenth-Century Russia. Leiden, 2018.

Sofsky W. Das Prinzip Sicherheit. Frankfurt am Main, 2005.

Späth J. Transnational Revolutionaries in the Europe of the 1820s: Self-Understanding and Self-Staging // Revolutionary Biographies in the 19^th and 20^th Centuries. Imperial — Inter/national — Decolonial / Ed. by S. Dahlke, N. Katzer, D. Sdvizhkov. Göttingen, 2024, P. 171–191.

Stites R. The Four Horsemen: Riding to Liberty in Post-Napoleonic Europe. Oxford, 2014.

Stuchtey B., Wiegeshoff A. (In-)Securities across European Empires and Beyond. Mapping a New Research Field // Journal of Modern European History. 2018. Vol. 16. № 3. P. 321–334.

Werth P. The Tsar’s Foreign Faiths: Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford, 2014.

Winkler M. Das Imperium und die Seeotter. Die Expansion Russlands in den nordpazifischen Raum, 1700–1867. Göttingen, 2016.

Часть I. Понятия и представления

Ингрид Ширле
«Покой и безопасность» как цели государства в Российской империи

(XVIII — начало XIX века) [18]

История Российской империи в XVIII веке отмечена политикой масштабных реформ и культурного открытия страны влиянию Западной Европы. Строительство новой столицы Санкт-Петербурга олицетворяло «преображенную Россию», как писал в 1721 году ганноверский посланник Фридрих Христиан Вебер [19]. Государственное регулирование охватывало все более широкие сферы и характеризовалось усилением роли светской жизни и развитием гражданского устройства. Петр I уже не обосновывал легитимность монарших действий только Божьей милостью, но ориентировался на государственную пользу и общее благо [20]. В рамках этой новой политики сформировалась и правительственная риторика, которая в течение столетия развивала представление о целях государства. Этот процесс проходил одновременно со становлением литературного русского языка и с оформлением в нем базовых социально-политических понятий. На этом этапе определение и истолкование понятий в большой мере задавались правительственным языком, так как литература и публицистика превратились в мощную силу лишь в последней трети столетия [21].

В данной статье в России рассматривается история понятий о покое и безопасности, а также сфер, в которых они были релевантны в качестве ведущих политических целей. Источниковую базу составляют официальные правительственные документы — императорские манифесты и жалованные грамоты, указы монархов и высших инстанций, Сената и Святейшего Правительствующего Синода.

Центральный вопрос — как сферы, относящиеся к проблематике безопасности, описывались и доводились до сведения в официальной риторике. В дополнение и для учета источников нормативного характера привлекаются также толковые и многоязычные словари той эпохи. Основной хронологический акцент — на второй половине XVIII — начале XIX века, исходя из тезиса, что именно в этот период к традиционным целям государства — миру и покою — присоединилась безопасность в качестве обращенной в будущее концепции естественного права [22].

В эпоху Просвещения в связи с необходимостью обоснования легитимности власти безопасность стала одной из центральных целей государства. Просвещенная власть должна была не только защищать, но и создавать условия для спокойной и безопасной жизни подданных [23]. Следствием этого стала дифференциация в лексическом поле: «мир» стал все чаще употребляться для обозначения мирного состояния между государствами, а лексико-семантическое поле «покой/тишина» дополнилось по мере строительства государства новой лексемой «спокойствие». Параллельно развилось понятие «безопасность».

Новые концепты «покоя» и «безопасности» получили развитие по мере формирования «полицейской» системы порядка и построения «законной монархии» по западноевропейским образцам [24]. Первые определения того, что следует понимать под «безопасностью граждан», были сформулированы в «Наказе» Екатерины II для Уложенной Комиссии 1767 года [25]. Помимо создания правовой основы власти, определения индивидуальных и коллективных прав и их гарантий, значение концепций безопасности усилили административно-политические меры для более эффективного управления империей. Гарантии безопасности со стороны власти сопровождались осуществляемой под именем «полиции» («благочиния») государственной деятельностью. Реформы — например, губернская 1775 года — должны были создать основу для «общей тишины и безопасности» в империи [26].

Лексические и понятийные поля

Спокойствие и мир передавались древнерусскими терминами «покой», «тишина» и «мир» [27]. Словари начала XVIII века приводили в качестве эквивалента им на латыни «requies, quies, pax, tranquillitas» [28]. «Мир» мог означать состояние мира между государствами, мирный договор и социальную форму мирного сосуществования [29]. «Покой» [30] и «тишина» [31] обозначали состояние беззвучности и неподвижности, а в социально-политическом контексте описывали отсутствие беспорядков и вооруженных конфликтов [32]. Соответственно семантике спокойствия и стабильности в это лексическое поле никаких иностранных заимствований не проникало.

Однако в начале XVIII века в правительственном языке появляется неологизм «спокойствие»/«спокойство», образованный от «покоя» [33]. В петровское время были лишь единичные случаи употребления, но с середины столетия термином стали пользоваться все чаще [34]. Новое существительное «спокойствие» передавало значение «покоя» и подчеркивало, что покой и безопасность достигаются за счет порядка. Тем самым «спокойствие» могло функционировать как эквивалент латинского «tranquillitas», употреблявшегося в политической теории Средневековья как «tranquillitas ordinis», а в учениях об управлении раннего Нового времени как «tranquillitas reipublicae», отражая понятия общественного порядка [35]. «Спокойствие» стало составной частью формулировки целей государства и вошло в первый русский компендиум естественного права Владимира Золотницкого 1764 года [36].

Помимо этих терминов с базовым значением «покоя» в XVIII веке в качестве эквивалента латинскому securitas употребляли существительное «безопасность» [37]. Прилагательное «безопасный» встречается в официальных документах уже в XVII веке [38], в петровское время ходовым стало и использование существительного [39]. Вышедший в 1726 году перевод труда Самуэля Пуфендорфа «De officio hominis et civis» переводит латинский термин «securitas» как «безопасность», задействуя и параллельную форму «безопасство»/«безопаство» [40].

«Безопасность» использовалась также для перевода французской «assurance» и фигурировала не только в политико-правовом контексте, но и в коммерческих терминах в значении страховки, гарантии [41]. В международных договорах «безопасность» относилась к торговле, судоходству или к границам [42]. Здесь доминировало первоначальное значение объективной безопасности как отсутствия опасности путем обеспечения гарантий [43].

«Безопасность» и «спокойствие» были зачастую взаимозаменяемы, используясь как синонимы. В проекте Екатерины II для уголовного кодекса, над которым она работала в 1770–1780‑х годах, «спокойствие» поставлено в качестве пояснения к «безопасности» в скобках [44]. Относительно границ были варианты как со «спокойствием» [45], так и с «безопасностью» [46]. Оба этих термина употреблялись и для перевода французского «tranquillité» [47]. Показателен здесь пример первых русских переводов с французского издания работы Чезаре Беккариа «Dei delitti e delle pene», которые использовала Екатерина II для своего «Наказа». «Tranquillité publique» в переводе 1803 года было передано как «общественная безопасность», а в 1806 году — как «общественное спокойствие» [48].

Как это было принято при формулировке целей государства, понятия, означающие покой и безопасность, употреблялись с дублирующими или расширительными формами того же понятийного гнезда («тишина и спокойствие», «тишина и безопасность») [49] либо в комбинации с другим составляющим, также описывающим общее благо: «благоденствие, тишина и спокойство Государственное» [50]. Формулировки представляли собой риторическую фигуру умножения, при этом второе звено могло специально подчеркивать «покой» [51].

Антонимом безопасности являлось слово «опасность», а покоя — «безпокойство»/«безпокойствие» [52], которое следовало устранить. Слова для этих негативных понятий в правительственном языке нередко упоминались во множественном числе — «безпокойства»/«безпокойствия» [53].

Мир и покой как традиционные функции защиты со стороны монарха

Мир и покой как цели деятельности монарха в XVII веке в правление царя Алексея Михайловича, отца Петра I, были направлены на поддержание традиции и подавление восстаний [54]. Обязательство защиты означало поддержание «старины», исконного порядка [55]. «Покой» [56] в риторике благочестивого и «Тишайшего» царя [57] коннотировался с религией и должен был быть достигнут для «всех православных христиан» [58]. Заключение мира с Швецией в 1658 году в царских документах торжественно провозглашалось как «христианский мир». При этом «мир» и «покой» использовались как синонимы [59].

Но Петр I порвал с этой традицией благочестивого монарха, и тем самым государственная цель «покоя» была отодвинута на задний план [60]. В правительственной риторике Петровской эпохи доминировали всеобщее благо и общая польза [61]. Реформистский порыв Петра I, по мнению Ричарда Уортмана, упирался в какие-либо пределы только при угрозе беспорядков, когда в опасности оказывалась сама персона правителя [62]. Новая политика открытости для службы иностранцев с 1702 года и тем самым терпимости к другим религиям также очевидно нуждалась в особом обосновании. Петр I аргументировал ее не просто необходимостью усиления вооруженных сил для защиты от внешних неприятелей, но и соображениями «внутренней безопасности». При этом он использовал неологизм «внутреннее спокойствие», под которым понимал благоденствие своих подданных и «всеобщее спокойствие в христианстве» [63].

В послепетровские годы в связи со сложными и спорными правилами престолонаследия заботы о поддержании «спокойствия» вновь обрели немалую актуальность. Меры по усилению армии в 1730‑х годах императрица Анна Иоанновна также обосновывала «для пользы и безопасности государства» [64].

Елизавета, дочь Петра I, а также Екатерина II, сменившая на престоле своего свергнутого мужа Петра III в 1762 году, легитимировали свой приход к власти среди прочего «беспокойством» и «непорядками» [65]. Екатерина II вступала на трон, принимая на себя обязательство добиться «спокойного жития» вверенных ей подданных [66]. Начало ее правления, судя по панегирикам, принесло «почти в одно мгновение ока возстановление разрушенного спокойства и согласия» [67]. В собственной репрезентации, подчеркивая свои свершения прежде всего как продолжение деяний Петра I, обе императрицы связывали спокойствие с общим благом и использовали в легитимации своего правления аргументы естественного права [68].

В правление Екатерины II последовала динамизация понятийного поля: «безопасность» касалась все большего спектра тем, которые были связаны с конечными целями в понятиях «покоя» и «безопасности». Традиционных терминов для описания желаемого внутригосударственного порядка, обещавшего в будущем благоденствие и безопасность, уже не хватало. Неологизм «спокойствие»» в понятийном поле «покоя» стал неотъемлемой составной частью монаршей риторики, а «безопасность» — правовым понятием. Как и у западноевропейских понятий о спокойствии и безопасности, произошло разделение на «внутренние» и «внешние» «тишину», «безопасность» и «спокойствие» [69]. Это различие, однако, не проводилось для воспринимаемых как универсальные понятий «мир» и «покой». Использование «мира» все более ограничивалось межгосударственным миром и формулой мирного сосуществования при полицейском порядке [70].

В связи с интенсивной правительственной деятельностью императрицы и политической педагогикой, с помощью которой она стремилась подготовить подданных к новым законам, большее значение приобрели цели государства [71]. Подробные пояснения и введения все чаще сменяли предписывающий характер правительственных текстов. Язык официальных понятий приобрел «морально-философскую окраску» [72].

Просвещенный абсолютизм формулировал государственные цели, объясняющие масштабные реформы и легитимирующие власть. Они описывали становление «общественной» сферы. Лексемы в сфере покоя и безопасности уточнялись прилагательными «общий» [73], «государственный» [74], «народный» [75] и моделировали пространство, за покой и безопасность которого отвечал правитель.

Что именно должно было служить опорой «внутреннего спокойствия» и «благоденствия обитателей», изложено в именном указе императрицы на второй год ее правления в 1763 году: территориализация господства путем масштабного обустройства государственных учреждений и унификации управления [76]. Это достижимое установлением порядка «внутреннее спокойствие» согласно указу должно было принести и «покой» монарший, если администрация будет функционировать согласно своду правил [77].

Взаимосвязь покоя и порядка с покоем властителя была расширена в манифестах о Генеральном земельном межевании, которые Екатерина II издала в 1762 году после предварительных работ в правление Елизаветы Петровны. Императорский манифест и инструкции землемерам были примером того, как декларировалось согласие между «покоем» государства и «покоем» землевладельца и его имения [78]. Тексты Генерального межевания описывали безопасность собственности в контексте поддержания мира и всеобщего спокойствия, тогда как права собственности отступали на задний план.

Распоряжение о Генеральном межевании земли должно было положить конец земельным спорам. В языке императорского манифеста и инструкций исполнительным органам доминировало лексическое поле «покоя». Генеральное межевание описывалось как мера к «успокоению» общества от «опасности» непреднамеренного присвоения чужих земельных владений [79]. Подтверждение прав на их поместья в результате межевания принесет землевладельцам «покой и тишину» [80].

Межевание, согласно «Инструкции» соответствующим учреждениям, должно было содействовать «пользе и спокойствию» не только землевладельцев, но и «тишине и спокойствию» всей империи [81]. Как и в «общем благе», здесь декларируется взаимосвязь индивидуальной и коллективной безопасности, между «пользой и спокойствием каждого владельца» и «тишиной и спокойствием» государства [82]. Такая утверждаемая взаимосвязь должна была стать базовой константой значения «покоя и безопасности» в официальном правительственном дискурсе.

Преемники Екатерины II, Павел I и Александр I, в тех сферах, где в качестве аргументов приводились покой и безопасность, во многом опирались на практику своей предшественницы [83]. Формулы «покоя и безопасности» все чаще сопровождались понятием «порядка» [84]. Следует ли это интерпретировать аналогично немецкой языковой среде как антилозунг к идеалам Французской революции — вопрос для более детальных исследований [85]. В прошедшей в постоянных войнах эпохе правления Александра I соединение мира и безопасности приобрело еще большее значение, а политика и роль монарха как защитника снова мотивировалась в возросшей степени христианскими ценностями.

Безопасность через право

Безопасность гражданина как цель будущего законодательства впервые была заявлена Екатериной II. В своем «Наказе» 1767 года депутатам Уложенной комиссии она подробно описывала это как создаваемую и защищенную законодательством цель. В этот лейтмотив вплетены многочисленные западные заимствования: например, «О духе законов» Монтескьё или литература по полицейской науке [86]. «Наказ» маркировал важную фазу в истории перевода социально-политической терминологии и стандартизации возможных вариантов [87]. Императрица написала «Наказ» на французском и приказала перевести текст на русский своему секретарю Григорию Козицкому. В 1770 году вышло издание «Наказа» на четырех языках, в том числе с французским вариантом. По инициативе императрицы были переведены на русский и некоторые труды, положенные в основу «Наказа» [88].

Насчитывавший более 500 параграфов труд Екатерины II был важен для семантики «покоя и безопасности» прежде всего потому, что понятие «безопасность» подразделялось на три разных в правовом отношении уровня: целевым понятием (Zielbegriff) «Наказ» вводил защищенную законом «безопасность гражданина», опираясь при этом не на традиционное значение, а используя «безопасность» как перевод «sûreté» из французских источников [89]. Используя понятие «гражданин», «Наказ» обращался к естественно-правовой трактовке отношений между государством и индивидуумом. При определении того, что следует понимать под безопасностью граждан, «Наказ» устанавливал гражданские права и связь между безопасностью и свободой [90]. Эти идеи о становлении правопорядка Екатерина II взяла из знакомства с современным ей западноевропейским дискурсом правовой безопасности. «Безопасность гражданина» — согласно «Наказу» — состояла в законной защите от покушений на его жизнь, свободу и собственность [91]. «Надлежит, чтоб законы, поелику возможно, предохраняли безопасность каждого особо гражданина» [92]. Связь между безопасностью и покоем в «Наказе» разъяснялась так: «Государственная вольность во гражданине есть спокойство духа, происходящее от мнения, что всяк из них собственной наслаждается безопасностью» [93]. Правовая безопасность должна была дать гражданину защиту от вмешательства государства, она включала спокойствие относительно того, чтобы опасаться закона, но не произвола судьи [94]. В этой интерпретации покой исходил от властителя, «источника всякой правительственной и гражданской власти» [95]. Для гражданина же главным желанием было или должно было стать «видеть се общество свое на самой вышней степени благополучия, славы, блаженства и спокойствия» [96].

На другом уровне Екатерина II описывала «безопасность постановлений государственных» [97], тем самым утверждая действенность фундаментальных законов и для Российской империи. Безопасность подразумевала, таким образом, в первую очередь сохранение самодержавия как формы правления [98].

И наконец, правительница рассматривала преступления/проступки против безопасности в связи с будущим просвещенным уголовным правом, которое должно было обеспечить правовую безопасность и соразмерность штрафов. На основании прочитанных трудов Монтескьё и Беккариа Екатерина II выводила классификацию преступлений и проступков, где особую категорию представляли собой преступления против «безопасности гражданина» [99]. При этом она подразумевала безопасность как жизни, так и собственности гражданина. Отдельным разделом стало оскорбление величества, которое императрица определяла так: «Под сим именованием разумеются все преступления, противныя безопасности Государя и Государства» [100]. Кроме того, Екатерина II определила выражение «общественной безопасности» общежития, соотнеся ее с «особой или частной» гражданина: «общая или частная безопасность» [101].

Планируемый проект кодификации права в XVIII веке так и не был доведен до успешного завершения. Но предварительная работа комиссии вылилась в масштабные реформистские проекты и в обещанное придание самодержавию правовой базы. «Покой и безопасность» стали аргументом для развития и рационализации правительственной структуры и лучшей реализации законов [102]. В этом контексте термин «безопасность» стал употребляться все чаще. Губернской реформой 1775 года вводились так называемые мировые суды. Руководствуясь соображениями «любви к ближнему и гуманности», они должны были стать «преградою частной или личной безопасности» [103]. Жалованные грамоты городам и дворянству в 1785 году впервые документально зафиксировали защиту личности и собственности [104]. Фиксация дворянских привилегий и подтверждение отмены обязательной службы для дворян последовали — как гласила грамота 1785 года — во времена «внутренней и внешней тишины» [105]. Положение дворянства и дворянское достоинство Жалованная грамота связывала с «безопасностью отечества и престола» [106]. При угрозе им дворянство обязано было вновь поступить на службу. Еще одним фундаментальным для империи законом по плану Екатерины II должен был стать порядок престолонаследия. Но он был издан уже ее преемником Павлом I в 1797 году и при этом обосновывал примогенитуру только по мужской линии «спокойствием Государства» [107].

Спокойствие и безопасность как элементы благоустроенной «полиции»

Контекст, в котором аргументами становились «покой и безопасность», описывал оформившиеся в течение XVIII века сферы деятельности «полиции» как «фундаментальный подпор человеческой безопасности» [108]. В рамках такого подхода «покой и безопасность» оказывались целевыми представлениями, которые только еще предстояло реализовать в настоящем и будущем. Таким образом, изменялось и темпоральное измерение политики, ведь идеальное состояние усматривали уже не в сохранении, но и в активном преобразовании текущей ситуации [109]. Правительственная политика благосостояния включала в себя не только защиту подданных от угроз, но и установление через «хорошую полицию» правил общественной жизни, предписания по отправлению культов и стремление к совершенствованию нравов [110].

Темой главы о задачах «полиции» Екатерина II в своем «Наказе» 1767 года сделала «спокойство народное» и его защиту [111]. Эти размышления о задачах «полиции» в «Наказе» вылились в издание в 1782 году «Устава Благочиния или Полицейского» [112]. Отныне управа благочиния должна была следить за соблюдением законов и за тем, чтобы «не случилось чего в нарушение спокойства общего» [113]. Для описания общественного спокойствия использовались сочетания с «тишиной» (как «народная тишина» [114]), а также со «спокойствием» («общее спокойствие» [115]). В сферу полицейской службы входили охрана «общей тишины и безопасности» [116] и обеспечение «доброго гражданского согласия, мира и тишины» [117].

При учреждении министерств в 1802 году полицейские функции взяло на себя Министерство внутренних дел. Однако в 1810 году они были переданы во вновь учрежденное Министерство полиции, ответственное за «внутреннюю безопасность», в то время как за «безопасность внешнюю» теперь отвечали Военное и Морское министерства [118]. Были образованы отделы охранной и исполнительной полиции. В сферу задач охранной полиции входили, помимо хозяйственных дел, безопасность путей сообщения, медицинская сфера, а также надзор за институтами общественного призрения и цензурными делами [119]. Дальнейшая дифференциация полицейских функций видна из классификации законодательных актов, проведенной составителем в справочном томе первого «Полного собрания законов Российской империи» в 1830 году. В нем выделялась «полиция общественного порядка» с перечислением всех распоряжений по рубрикам «обычаи», «упрочение нравов», «развлечения» и «борьба с пороками», например роскоши или пьянства. Вторая группа законов и распоряжений включала в себя «полицию внешней безопасности». Она разделялась на «охранные мероприятия» и «несчастные случаи», описывая задачи по охране порядка и личной безопасности от угроз извне [120]. В первой из этих категорий были законы о порядке въезда и выезда, распоряжения о нищих, бедняках и бродягах, а также социальных конструктах в сфере угроз безопасности, таких как «тайные общества» и «возмущение» [121]. Во второй категории речь шла о социальной безопасности и защите людей от природных катастроф и несчастных случаев [122]. Помимо наводнений, пожаров, голода, нападений медведей и собак, сюда включалась помощь пострадавшим и лишившимся имущества в войну 1812 года [123].

На примере двух специфически имперских тем особенно выделяется включение в сферу безопасности ряда новых проблем, а также отнесение их к области ответственности полиции [124]. Многообразие этносов и религий империи осознавалось как вызов спокойствию и безопасности, правительственные тексты подчеркивали усилия по интегрированию в монархическую империю. Тема «общественного спокойствия» и в «Наказе» 1767 года, и в полицейском статуте 1782 года эксплицитно указывала и на мирное сосуществование людей, «несмотря на различные их религии» [125].

Веротерпимость к неправославным конфессиям была — согласно «Наказу» Екатерины — непременным условием для поддержания «спокойства и безопасности подданных» в многонациональной империи, где проживали приверженцы различных религий [126]. Эта линия была реализована в конфессиональной политике [127]. Многообразие религий как проблема безопасности решалась, таким образом, в светской, а не богословской перспективе [128]. Терпимость к неправославным религиям означала, что не должно быть миссионерства, запретов конфессий или обвинений в ереси [129]. «Учреждения для управления губерниями» (1775) закладывали основы для «общей тишины и безопасности», «снабдевая разными выгодами частное и личное состояние и пребывание, в недрах Государства живущих разного рода и поколения людей» [130]. Управа благочиния получала указание сохранять «между всеми в городе живущими, хотя различных вер, доброе гражданское согласие, мир и тишину» [131]. Постоянные увещевания губернаторам свидетельствуют, однако, каким непростым делом было поддерживать указания о «покое и безопасности» в качестве высшего приоритета в обращении с разнообразным в этноконфессиональном отношении населением [132].

При этом политика в отношении отдельных религиозных организаций руководствовалась светскими, а не религиозными соображениями. Она определялась вкладом этих организаций в пользу государства и возможностью контроля над ними. В 1772 году, после первого раздела Речи Посполитой, императрица провозгласила свободу в отправлении культа и гарантию правовой защиты собственности в том числе для всех своих новых подданных, прямо называя и «еврейские общества» [133]. Приверженцам лютеранской религии во включенном в состав империи в 1795 году герцогстве Курляндия и Семигалия императрица тоже гарантировала «спокойную принадлежность всех церквей» [134].

Вторым принципом религиозной политики стала бо́льшая осторожность и сдержанность при выдвижении обвинений в колдовстве или ереси. Как писала Екатерина II в «Наказе»: «Обвинение в сих двух преступлениях может чрезмерно нарушить тишину, вольность и благосостояние граждан» [135]. Со вступлением в силу в 1782 году «Устава благочиния» впредь преследование по закону за богохульство и колдовство осуществляли полицейские инстанции и светские суды. Они охраняли «мир и тишину Православныя Святыя церкви» [136].

«Спокойствие и безопасность» в империи правительство противопоставляло «безпокойствам», которые, к примеру, продолжались в Речи Посполитой [137]. Поддержка «диссидентов», то есть некатолического населения этого государства, демонстрировала притязания императрицы обеспечивать защиту и иностранным подданным [138]. При аннексии и присоединении новых территорий губернаторам давались специальные указания о необходимости позаботиться о том, чтобы на вновь обретенных землях установились «порядок, тишина и спокойствие» [139]. Обещания мира, спокойствия, защиты безопасности личности и собственности жителям новоприсоединенных провинций представляли собой предложение интеграции. В этом контексте следовали заявления о гарантиях свободы отправления культов, а также «сохранения в безопасности как личной, так и имущественной» [140]. Условием к тому были принесение новыми подданными присяги на верность и их «жизнь в тишине и спокойствии», то есть лояльное принятие ими новой власти [141]. Вопрос о неприкосновенности личности и имущества в этом имперском контексте оказывался вне сословных рамок, что было важным отличием от основной территории империи, где подобными привилегиями обладали лишь дворянство и часть городского населения.

Угрозы со стороны «нарушителей общего покоя»

Угрозы установленному порядку определялись в основном в рамках общего представления о «спокойствии». В центре внимания были не покушения на безопасность, а нарушение спокойствия, восстановление которого было обязанностью властей. Опасность нередко персонализировалась в выражении «нарушители общего покоя». Таковые угрожали порядку в целом, так как ставили под сомнение спокойствие и согласие в отношениях между правителем и его подданными. Такое отношение к угрозам порядку как к «нарушениям», которые следует устранить, соответствовало домодерным учениям о полиции [142]. В соответствии с ними «нарушения» касались не сферы безопасности, но затрагивали всеобщее спокойствие — результат порядка. В этой системе поддержания порядка обвинения в оскорблении императорского величества количественно доминировали в повседневной практике полицейских процедур вплоть до конца XVIII века [143].

Главным условием достижения спокойствия и безопасности было повиновение подданных. Цитируя Томаса Линденбергера: «Покоем называли в первую очередь поведение тех, кто был исключен из практики управления» [144]. Угроза и нарушение «покоя и безопасности» являлись составом преступления. «Кто мутит народное спокойство», тому полагались кары и изоляция от общества [145]. Вновь созданные учреждения — земельные суды, полицейские управы — должны были «приводить к повиновению нарушителя общего, частного и собственного своего покоя и блаженства» [146]. Устав Благочиния 1782 года причислял к категории «преступления против народной тишины» помимо прочего «сходбища подозрительныя» и «письма угрозительныя» [147]. «Нарушитель покоя» — единственный пример употребления во фразе, который приводился в «Словаре Академии Российской» конца XVIII века для слова «покой» [148].

Диапазон преступников, которые причислялись к «нарушителям общего покоя», был весьма широк. Он простирался от заговорщиков, которые в начале правления Екатерины II обвинялись в преступлении против монарха, так как якобы готовили мятежи против правительницы и «общего покоя» [149]; чиновников, которые не следовали указаниям при межевании земли, являясь потому «вредными нерачителями об общем благе и спокойствии Государственном» [150], и до участников Чумного бунта 1771 года в Москве, которых повесили «не токмо как убийц, но как злейших из всех нарушителей общей тишины преступников» [151]. Покой в империи могла подорвать и публикация книги. Так, писатель Александр Радищев, автор книги «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790), бичевавший положение крепостных крестьян, был отправлен в ссылку как «нарушающий покой общественный» [152].

Универсальная угроза безопасности исходила от действующих в разных странах групп масонов. В 1822 году они были запрещены в Российской империи в связи с действиями «ко вреду спокойствия государств» [153]. Уже в 1803 году Александр I в указаниях студентам Дерптского университета запретил вступление в братства, поскольку они угрожают «общественному спокойствию и порядку» [154].

В то время как упомянутые выше темы были отнесены к безопасности, кризисы, подобные восстанию Пугачева (1773–1775), в официальных правительственных текстах не рассматривались с точки зрения спокойствия или безопасности. Наряду с принятием многочисленных мер противодействия в официальном дискурсе не было попыток интерпретации бунта как потрясения порядка — скорее присутствовало стремление предать его забвению. В то же время во внутренних распоряжениях все же приводились аргументы о «беспокойствах» и «безопасности» [155]. Еще одним примером такого «вывода за рамки сферы безопасности» отдельных тем или угроз могут служить меры, предпринятые после Французской революции [156]. Отношения с Францией были разорваны не в связи с покоем и безопасностью, а из‑за падения легитимной власти и порядка в этой стране [157].

Межгосударственный мир, спокойствие и безопасность

Самым серьезным вызовом покою и безопасности были войны. Мир между государствами был основой спокойствия, поэтому официальная риторика прославляла внешнюю политику миролюбия. Войны с этой точки зрения велись только для обороны или для восстановления спокойствия и безопасности. В связи с заключением мира с Османской империей в 1775 году профессор Московского университета Иоганн Готтфрид Рейхель сформулировал это по-немецки так: «Es war keine Begierde Eroberungen zu machen, welche Unsere Große Monarchinn zu diesem Kriege nöthigte; nur die Sicherheit Ihrer Staaten, nur ein dauerhafter Frieden waren Ihre höchsten Absichten» [158] («К этой войне нашу великую правительницу вынудила не жажда завоеваний, а только безопасность ее владений, лишь прочный мир был ее главным намерением») (пер. с нем. — Д. С.). Мир этот должен был принести «тишину и спокойствие», о чем и было заявлено в императорском манифесте об окончании войны [159].

В правление Александра I (1801–1825) и в годы Наполеоновских войн доминировал топос восстановления утраченного мира [160]. Созыв ополчения Александром I в 1806 году был направлен на «возстановление благословенной тишины и спокойствия» [161]. Стремление к миру перерастало в надежду на его прочность и стабильность [162]. Вслед за провалом усилий монарха по «восстановлению спокойствия и целостности союзных с Нами держав» и в связи с опасностью, угрожавшей со стороны Франции [163], последовали меры по обеспечению и внутригосударственного спокойствия. В 1807 году Александр I повелел образовать комитет, который должен был карать за преступления «противу общего спокойствия и безопасности». Источником всех зол Александр I объявлял «коварное правительство Франции», которое разрушило «всеобщее спокойствие». Особые меры принимались против проживавших в Российской империи французов [164].

Манифесты Александра I в военные годы писал его государственный секретарь и будущий министр народного просвещения адмирал Александр Шишков, использовавший религиозный слог с напоминавшими молитвенные формулировками: «Он (Господь. — И. Ш.) низпошлет к нам побед победу, желанный мир и тишину» [165]. В императорском манифесте Шишков называл Наполеона и Францию «враг общего спокойствия, враг России» [166]. Кампанию Наполеона 1812 года в России он описывал как попытку «потрясти спокойствие великой сей Державы» [167]. Россия же, напротив, «желает только спокойствия и тишины каждому и всем», как было заявлено в императорском манифесте в 1812 году после вторжения наполеоновских войск на территорию России [168]. Новый рекрутский набор и созыв ополчения в 1812 году должны были создать основы «для постановления на твердом основании прочного мира и желаемого спокойствия [169]. В то же время воззвание Святейшего Синода напоминало о том, что даже времена мира не принесли покоя [170]. Высшая духовная инстанция апеллировала к готовности верующих взяться за оружие словами: «Не щадите временного живота вашего для покоя церкви, пекущейся о вашем вечном животе и покое» [171].

С восстановлением между Францией и Российской империей в 1814 году мира связывали надежды на гарантии «каждого народа безопасности, всеобщего и продолжительного спокойствия» [172]. На внутренней территории империи населению были отданы распоряжения сдать оружие, что означало восстановление государственной монополии на насилие и «водворение тишины» [173].

Межгосударственный мир и согласие держав считались основой для спокойствия и безопасности каждой из стран в отдельности [174]. Эта часто выражавшаяся надежда получила новую интерпретацию в форме Священного союза, заключенного в 1815 году между Пруссией, Российской и Австрийской империями. «Трактат братского христианского союза» [175] провозглашал единство «народа христианского» и следование христианским заповедям как единственную основу прочного мира [176]. Провозглашая идею христианско-универсалистских основ политики в будущем, Союз нивелировал разделение между внутренней и внешней безопасностью [177]. Отныне державы должны были позаботиться не только о безопасности границ, но и о защите легитимного порядка в союзных странах. Новая доминанта христианских принципов проявилась и в изгнании ордена иезуитов из Российской империи. В 1815 году Александр I объявил, что иезуиты подвергают опасности православную церковь, на которой как «на твердом и непоколебимом камени, почивает тишина и благоденствие тьмочисленного под Скипетром Нашим народа» [178]. Наконец, манифест на Новый, 1816 год по завершении войны провозглашал, что «безопасность людей» в конечном счете может быть достигнута «в едином страхе Господнем» [179]. Недавняя война («ужасный пример») приводилась в манифесте как доказательство тому, что светское внутригосударственное устройство без религиозного фундамента, как это было во Франции, нежизнеспособно [180].

Заключение

Контексты, в которых получили свое значение понятия «спокойствие» и «безопасность», обозначают правовое оформление российского самодержавия и становление общественно-политического модерного пространства в XVIII веке. Традиционных понятий о покое для описания этой расширившейся деятельности государства уже не хватало. В этом качестве утвердился неологизм «спокойствие», основанный на представлении о порядке без нарушений. Параллельно ему правовую коннотацию получило и понятие «безопасности», на практике связанное с появлением новых институтов и их режимов безопасности. Сочетание понятий «спокойствие» и «безопасность» с определениями «общий» и «особый» демонстрировало их отношение как к индивидуальному, так и к коллективному уровню. При этом, так же как и в случае «общего блага», постулировалась взаимосвязь между собственными «приватными» и коллективными, «общественными/государственными», покоем и безопасностью [181].

Сравнение поля понятий с английским и французским языками демонстрирует большее разнообразие терминов безопасности: «safety», «security»; «sûreté», «sécurité». Тогда как в русском, в контексте становления государства, расширялось лексическое поле «покоя». Теперь это понятие охватывало общественное бытие в целом и тем самым в употреблении становилось доминирующим над «безопасностью». «Спокойствие» означало позитивные стороны безопасности и, в отличие от самой «безопасности», несло в себе эмоциональный заряд, описывая чувство уверенности/защищенности [182]. Это связывало в идеале владык и подданных, встраиваясь в концепцию воображаемой общности «Отечества». «Безопасность» же подразумевала лишь институционально очерченные сферы ее реализации — например, в праве, торговле, судоходстве или на границах. Более слабая семантика безопасности проявлялась и на индивидуальном уровне. Неприкосновенность личности и собственности провозглашалась лишь в отношении определенных и привилегированных категорий лиц.

Особой темой было установление «спокойствия» и «безопасности» в империи. Здесь гарантии безопасности гражданина и его имущества становились аргументом в пользу империи. В многонациональной империи должны были господствовать спокойствие, безопасность и согласие; эта модель должна была способствовать ее интеграции при смене власти, инкорпорировании новых территорий и новых подданных. «Беспокойства» и «беспорядки» противопоставлялись внутреннему миру в империи, то есть состоянию «тишины», «покоя» и «спокойствия».

С середины XVIII века правительства ожидали от подданных более активного участия и деятельности на благо Отечества. Были введены новые сословные представительные органы, в городах открыты школы. Хороший порядок требовал просвещения, интенсивная деятельность правительства привносила новшества и тем самым «беспокойства». Состояние покоя следовало заработать повиновением, выполнением долга и службы Отечеству [183]. Безопасность служила аргументом в пользу государственного строительства и обязывала к службе и сбору налогов. Этот долг подданных перед монархом в учебнике для народных училищ империи 1785 года формулировался так:

Все подданные или члены общества обязаны правителей своих, за благодеяния и покровительство от них получаемое, почитать, <…> Богу о них молиться, <…> законам и уставам их повиноваться: <…> подати и службы, без которых правители держав общего благосостояния и безопасности сохранить не могут, так как оные на них возложены, доброхотно и усердно давать [184].

В эпоху войн на рубеже XVIII–XIX веков формулировки «покоя и безопасности» обрели отчетливый христианский акцент. Безопасность общества, как и ее результат — «спокойствие» как состояние доброго порядка, была теперь увязана с утверждением в вере. Прочный внешний и внутренний мир казался возможным только при твердой вере и с упорядочением Священного союза между монархами. Параллельно с этим сохранялись, однако, зафиксированные юридически и институционализированные понятия о безопасности и покое в тех формулировках, которые возникли в XVIII веке в контексте развития строительства государства. Естественно-правовая концепция безопасности гражданина была неизменным аргументом в законодательстве. В сочетании с всеобщим благоденствием спокойствие и безопасность оставались в правительственной риторике доминирующими целями государства и неизменным выражением универсальной охранительной функции правителя.

Перевод с нем.: Л. В. Ланник, Д. А. Сдвижков

Список использованной литературы и источников

Бабкова Г. O. Личные преступления в проекте Уголовного уложения // «Понятия о России». К исторической семантике имперского периода / Ред. А. Миллер, Д. Сдвижков, И. Ширле. Т. 1. М., 2012. С. 175–196.

Беккария. Рассуждение о преступлениях и наказаниях / Пер. с фр. Д. Языков. СПб., 1803.

Маслов Б. П. «Жилище тишины преобразилось в ад»: о судьбе старорежимных понятий в Новое время // Понятия, идеи, конструкции: очерки сравнительной исторической семантики / Ред. Ю. Кагарлицкий, Д. Калугин, Б. Маслов. М., 2019. С. 324–372.

Маслов Б. П. «Любя вселенныя покой»: замечания к исторической семантике состояния покоя // Труды Института русского языка им. В. В. Виноградова. 2016. Вып. 9. С. 358–376.

Мельникова Л. В. Армия и православная церковь Российской Империи в эпоху наполеоновских войн. М., 2007.

Наказ императрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта нового Уложения, изд. Н. Д. Чечулин. СПб., 1907.

Наставления политические барона Бильфельда: В 2 т. М., 1768–1775.

О должностях человека и гражданина, книга к чтению определенная в народных городских училищах Российской Империи, изданная по Высочайшему повелению царствующей Императрицы Екатерины Вторыя. СПб., 1783.

Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II. Просвещенный абсолютизм в России. М., 1993.

О преступлениях и наказаниях / Пер. с фр. Александр Хрущов. СПб., 1806.

Очерки и речи. Второй сборник статей В. Ключевского. М., б. г.

Павленко Н. И. Идеи абсолютизма в законодательстве XVIII в. // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.): Сборник статей к семидесятилетию со дня рождения и сорокапятилетию научной и педагогической деятельности Б. Б. Кафенгауза. М., 1964. С. 389–427.

Панченко А. М. О русской истории и культуре. СПб., 2000.

Плавинская Н. Ю. Итальянские переводы Наказа Екатерины II. в XVIII веке // Век просвещения. География эпохи Просвещения: между воображением и реальностью. М., 2015. С. 261–280.

Поликарпов Ф. Лексикон треязычный. Dictionarium trilingue. М., 1704 / Hrsg. von H. Keipert. München, 1988.

Полное собрание законов Российской Империи. Собрание первое. СПб., 1830.

Пуфендорф С. О должности человека и гражданина по закону естественному. Русский перевод 1726 года. Т. 1. СПб., 2011.

Российской лексикон по алфавиту, с немецким и латинским переводом. М., 1778.

Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 6. СПб., 1871.

Словарь Академии Российской. Ч. 1. СПб., 1789; Ч. 4. СПб., 1793; Ч. 5. СПб., 1794.

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 1. М., 1975; Вып. 9. М., 1982; Вып. 16. М., 1990; Вып. 29. М., 1990; Вып. 27. М., 2006.

Словарь русского языка XVIII века. Вып. 1. Л., 1984.

Словарь языка Пушкина: В 4 т. 2‑е изд. Т. 4. М., 2000.

Сокращение Естественного права, выбранное из разных авторов для пользы Российского общества […], изд. Владимир Золотницкий. СПб., 1764.

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 2. СПб., 1895; Т. 3. СПб., 1912.

Фонвизин Д. И. Опыт российского сословника // Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века. Т. 2. Б. м., 1952. С. 234–247.

Чечулин Н. Д. Источники Наказа // Наказ императрицы Екатерины II. СПб., 1907. С. CXXIX–CXLVII.

Шмелев А. Д. В поисках мира и лада // А. А. Зализняк, И. Б. Левонтина, А. Д. Шмелев. Константы и переменные русской языковой картины мира. М., 2012. С. 66–82.

Acten des Wiener Congresses in den Jahren 1814 und 1815. Bd. 1, 2. Aufl / Hrsg. J. L. Klüber. Erlangen, 1819.

Amburger E. Geschichte der Behördenorganisation Russlands von Peter dem Grossen bis 1917. Leiden, 1966.

Aufruf des Allerheiligsten Synods vom 6. Juli 1812 // Geschichte des vaterländischen Krieges im Jahre 1812, auf Allerhöchsten Befehl Sr. Majestät des Kaisers von Rußland verfaßt von [Alexander Iwanowitsch] Michailowsky Danilewsky, übers. aus dem Russischen v. Carl R. Goldhammer, Teil 2. Riga/Leipzig, 1840. S. 2–4.

Aust M. Adlige Landstreitigkeiten in Russland. Eine Studie zum Wandel der Nachbarschaftsverhältnisse 1676–1796. Wiesbaden, 2003.

Bielfeld J. F. von. Institutions politiques. Vol. 1. Den Haag, 1760.

Buzan B., Wæver O., Wilde J. de. Security. A New Framework for Analysis. Boulder, 1998.

Conze E. Geschichte der Sicherheit: Entwicklung — Themen — Perspektiven. Göttingen, 2018.

Conze W. Sicherheit, Schutz // Geschichtliche Grundbegriffe. Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland. Bd. 5 / Hrsg. O. Brunner, W. Conze, R. Koselleck. Stuttgart, 1984. S. 831–862.

Frühwald W. Ruhe und Ordnung: Literatursprache — Sprache der politischen Werbung; Texte, Materialien, Kommentar. München, 1976.

Härter K. Die Sicherheit des Rechts und die Produktion von Sicherheit im frühneuzeitlichen Strafrecht // Sicherheit in der Frühen Neuzeit. Norm, Praxis, Präsentation / Hrsg. C. Kampmann, U. Niggemann. Köln/Weimar/Wien, 2013. S. 661–672.

Härter K. Security and «Gute Policey» in Early Modern Europe: Concepts, Laws, and Instruments // Historical Social Research. 2010. Bd. 35. № 4. S. 41–65.

Ihrer Kayserlichen Majestät Instruction für die zu Verfertigung des Entwurfs zu einem neuen Gesetzbuche verordnete Commission. St. Petersburg, 1770.

Ihro Kaiserlichen Majestät Catherina der Zweiten […] Verordnungen zur Verwaltung der Gouvernements des Russischen Reichs, übers. aus dem Russ. v. C. G. Arndt. St. Petersburg, 1776.

Janssen W. Friede // Geschichtliche Grundbegriffe. Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland. Bd. 2 / Hrsg. O. Brunner, W. Conze, R. Koselleck. Stuttgart, 1975. S. 543–591.

Kahn A. «Blaženstvo ne v lučach porfira»: histoire et fonction de la tranquillité (spokojstvie) dans la pensée et la poésie russes du XVIII^e siècle, de Kantemir au sentimentalisme, übers. von Jean Breuillard // Revue des études slaves. 2004. Vol. 74. № 4. P. 669–688.

Kampmann C., Mathieu С. «Sicherheit» // Enzyklopädie der Neuzeit. Bd. 11 / Hrsg. F. Jaeger. Stuttgart, 2011. S. 1143–1150.

Kampmann C., Niggemann U. Sicherheit in der Frühen Neuzeit — Zur Einführung // Sicherheit in der Frühen Neuzeit. Norm, Praxis, Präsentation / Hrsg. C. Kampmann, U. Niggemann. Köln/Weimar/Wien, 2013. S. 12–27.

Konersmann R. Ruhe oder der Entwurf der Welt aus der doppelten Negation // Wörterbuch der Unruhe. Frankfurt am Main, 2017. S. 150–158.

Landwehr A. «Gute Policey». Zur Permanenz der Ausnahme // Staats-Gewalt: Ausnahmezustand und Sicherheitsregimes / Hrsg. A. Lüdtke, M. Wildt. Göttingen, 2008. S. 39–63.

Lindenberger T. Ruhe und Ordnung // Deutsche Erinnerungsorte. Bd. 2 / Hrsg. E. François, H. Schulze. München, 2001. S. 469–484.

Madariaga I. de. Der Ursprung der Bürgerrechte in Rußland im 18. Jh. // Katharina II., Rußland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 365–384.

Makropoulos M. «Sicherheit» // Historisches Wörterbuch der Philosophie. Bd. 9 / Hrsg. J. Ritter, K. Gründer. Darmstadt, 1995. S. 745–750.

Mel’nikova L. V. Orthodox Russia against «Godless» France: The Russian Church and the «Holy War» of 1812 // Russia and the Napoleonic Wars / Ed. by J. M. Hartley, D. Lieven, P. Keenan. Basingstoke, 2015. S. 179–195.

Montesquieu C. L. de. De L’Esprit des Lois. Genève, 1748. XII. 4 (3–4).

Nolte H.-H. «Verständnis und Bedeutung der religiösen Toleranz in Rußland» // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1969. Bd. 17. S. 494–530.

Pravica S. (In-) Security: Sicherheit und Nichtverfügbarkeit // Forum Interdisziplinäre Begriffsgeschichte. 2017. Bd. 6. № 1. S. 41–48.

Raeff M. The Well-Ordered Police State. Social and Institutional Change through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven and London, 1983.

Rede bey der Feier des Friedens in öffentlicher Versammlung der Kaiserlichen Moskovischen Universität gehalten von dem ordentlichen Professor der Geschichte Johann Gottfried Reichel // Торжество, в котором ея императорскому величеству Августейшей […] Екатерине Алексеевне […] по заключении преславного с Портой Оттоманскою мира, июля 10 дня, 1774 года, Императорский Московский университет публичными речами на разных языках всеподданнейшия приносит поздравления, июля […] дня, 1775 года. М., 1775.

Rest M. Die russische Judengesetzgebung von der ersten polnischen Teilung bis zum «Položenie dlja evreev» (1804). Wiesbaden, 1975.

Rußisch-Kaiserliche Polizeyordnung, Teil 1, übers. aus dem Russ. v. C. G. Arndt. St. Petersburg, 1782.

Rustemeyer A. Dissens und Ehre. Majestätsverbrechen in Russland (1600–1800). Wiesbaden, 2006.

Rustemeyer A. Majestät und Policey im Russland des 18. Jhs. // Vom Majestätsverbrechen zum Terrorismus. Politische Kriminalität, Recht, Justiz und Polizei zwischen Früher Neuzeit und 20. Jh. / Hrsg. K. Härter, B. de Graaf. Frankfurt am Main, 2012. S. 23–47.

Scharf C. Alte und neue Erkenntnisse zu den Staatszielen Katharinas II. // Weibliche Herrschaft im 18. Jh. Maria Theresia und Katharina die Große / Hrsg. B. Braun, J. Kusber, M. Schnetger. Bielefeld, 2020. S. 211–242.

Scharf C. Aufklärung von «oben»: Das Russische Reich // Die Aufklärung und ihre Weltwirkung / Hrsg. W. Hardtwig. Göttingen, 2010. S. 169–202.

Scharf C. «Ruhe und Wohlfahrt» im Russischen Reich. Naturrechtliche Ziele der Staatsmacht in den Manifesten Pugačevs. Неопубл. рукопись. 2002.

Schierle I. Der Bürgerbegriff im Zeitalter Katharinas II. Zur politisch-sozialen Begriffssprache des Aufgeklärten Absolutismus in Russland // Das Achtzehnte Jahrhundert. 1995. Bd. 19. S. 68–80.

Schierle I. «Sich sowohl in verschiedenen Wissensgebieten als auch in der Landessprache verbessern»: Übersetzungen im Zeitalter Katharinas II. // Russische Aufklärungsrezeption im Kontext offizieller Bildungskonzepte (1700–1825) / Hrsg. G. Lehmann-Carli et al. Berlin, 2001. S. 627–642.

Schierle I. Zur politisch-sozialen Begriffssprache der Regierung Katharinas II. Gesellschaft und Gesellschaften: «Obščestvo» // Katharina II., Rußland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 275–306.

Schmidt C. Freiheit in Russland. Eine begriffshistorische Spurensuche // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2007. Bd. 55. № 2. S. 264–275.

Simon T. «Gute Policey»: Ordnungsleitbilder und Zielvorstellungen politischen Handelns in der Frühen Neuzeit. Frankfurt am Main, 2004.

Sunderland W. Imperial Space: Territorial Thought and Practice in the Eighteenth Century // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Ed. by J. Burbank, M. von Hagen, A. Remnev. Bloomington-Indianapolis, 2007. P. 37–55.

Torke H.-J. Aleksej Michajlovič // Die russischen Zaren, 1547–1917 / Hrsg. H.-J. Torke. München, 1995. S. 109–127.

Traité des Délits et des Peines par Beccaria / Transl. André Morellet. Paris, 1797.

Vom Adel, übers. aus dem Russ. v. C. G. Arndt. St. Petersburg, 1787.

Von den Pflichten des Menschen und Bürgers, ein Lesebuch für die Volksschulen in den Städten des russischen Reichs, herausgegeben auf den allerhöchsten Befehl der regierenden Kaiserinn, Katharina der Zweiten. St. Petersburg, 1785.

Weber F. C. Das veränderte Russland: in welchem die ietzige Verfassung Des Geist- und Weltlichen Regiments; Der Krieges-Staat zu Lande und zu Wasser; Wahre Zustand der Rußischen Finantzen […]. In einem bis 1720 gehenden Journal vorgestellt. Hannover, 1721.

Weissmans Petersburger Lexikon von 1731. Bd. 2. Reprint. München, 1983.

Werth P. The Tsar’s Foreign Faiths. Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford, 2014.

Westphal S., Härter K. Rechtssicherheit: Sicherheit durch Recht oder Sicherheit des Rechts? // Sicherheit in der Frühen Neuzeit. Norm, Praxis, Repräsentation / Hrsg. C. Kampmann, U. Niggemann. Köln/Weimar/Wien, 2013. S. 615–621.

Whittacker C. H. The Reforming Tsar: The Redefinition of Autocratic Duty in Eighteenth-Century Russia // Slavic Review. 1992. Vol. 51. № 1. P. 77–98.

Wortman R. S. Intentions and Realities in 18th-Century Monarchy: New Insights and Discoveries // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2016. Vol. 17. № 2. P. 361–377.

Wortman R. S. Scenarios of Power. From Peter the Great to the Death of Nicholas I. Vol. 1. Princeton, 1995.

Wortman R. S. The «Integrity» (tselost’) of the State in Imperial Russian Representation // Ab Imperio. 2011. № 2. P. 20–45.

Zernack K. Negative Polenpolitik als Grundlagen deutsch-russischer Diplomatie in der Mächtepolitik des 18. Jhs. // Rußland und Deutschland. Festschrift für Georg von Rauch / Hrsg. U. Liszkowski. Stuttgart, 1974. S. 144–159.

Денис Анатольевич Сдвижков
Семантика безопасности в России в XVIII–XIX веках в сфере частной жизни [185]

Я рассмотрю концепты «внутренней» безопасности в истории соответствующих ключевых понятий. Так же, как в статье Ингрид Ширле из настоящего сборника, здесь будут использованы подходы исторической семантики/истории понятий. Однако в моем тексте «внутреннее» подразумевает не разделение на внешне- и внутриполитическое, а, формулируя кратко, разницу между физической и «метафизической» безопасностью. Я рассматриваю главным образом Россию XVIII–XIX веков, но подобный анализ был бы немыслим без предыстории и сравнения с западноевропейским окружением.

Понимание того, что такое «безопасность», исторически детерминировано. Оно оформляется в восприятии настоящего и проецируется в реализации безопасности как идеала на будущее: в первоначальном смысле безопасность, латинское se-curitas означает «без-заботность» [186]. Из сферы частной жизни понятия переносятся на общежитие: в случае семантики «безопасности» это происходит очень рано, и вся дальнейшая история понятия проходит в обеих сферах параллельно, пусть и не вовсе независимо друг от друга.

Жан Делюмо в своей ставшей уже классической работе о «страхе на Западе» убедительно показал, насколько выдающуюся роль сыграли страхи в социальной и культурной истории [187]. Однако он рассматривал коллективный страх как феномен главным образом Средних веков и раннего Нового времени. Тогда как Новое время, согласно ему, напротив, представляет собой эпоху в общем и целом растущей безопасности [188]. В настоящей статье речь пойдет как раз о тех страхах, которые имманентны эпохе модерна и появились вместе с крушением традиционной статичной картины мира: новое ощущение бесприютности в слишком быстро меняющейся эпохе, боязнь непредсказуемости будущего и обострившийся экзистенциальный страх перед небытием.

Мы будем говорить о понятиях, представлявших собой своего рода трансцендентную «страховку» от таких базовых страхов. Особенность понятий о безопасности в том, что, являясь нормативными, обращенными в будущее, они в то же время не воплощают «горизонта ожиданий» в классическом понимании истории понятий Райнхарта Козеллека [189]. Поскольку «стремление к безопасности» как раз «нацелено на то, чтобы преодолеть непредсказуемость будущего» [190]. Из этого вытекает основополагающее, постоянно присутствующее и в современных общественных дискуссиях противоречие между безопасностью и свободой: цена свободы — отсутствие безопасности, и наоборот.

Предыстория семантики внутренней безопасности

Дискурс безопасности в европейском пространстве развивался в целом по следующим линиям:

— Ключевой содержательный вопрос: что именно понимали под состоянием «без-заботности»/se-curitas, каковы были его характеристики и формы. Семантика в этой сфере, с одной стороны, связана с понятием «счастья». С другой стороны, важна связь со «страхом», в том числе «страхом Божьим».

— Поиск источников и пути путей реализации идеала securitas: это мог быть завет или соглашение с высшими силами, которые должны гарантировать покой и безопасность. В обмен требовались духовные или материальные усилия подзащитного. Состояния «беззаботности» можно, однако, достигнуть и, наоборот, отказавшись от зависимости от внешнего мира. Для дальнейшей истории понятия важно существующее в этой связи различение между «внешней» безопасностью, понимаемой как покой общества/государства, и «внутренней» безопасностью индивидуума.

— Семантика безопасности в европейской культуре развивалась на общем фундаменте Античности и христианства, хотя и с существенными временными и пространственными вариациями. Применительно к российскому раннему Новому времени это прежде всего метафорика «покоя» и «тишины» [191]. Для социального общежития эта метафорика играла также существенную роль (см. текст Ингрид Ширле), поэтому она закономерно оказалась в центре следующих ниже рассуждений.

 

Исторически семантика покоя/тишины восходит к иудейско-христианской традиции Декалога, к ветхозаветному субботству. Безопасность определяется не только негативно как отсутствие страха/опасности, но и позитивно, как альтернативная форма существования. Последняя описывается парадоксальной для модерна формулой «активного», или «деятельного», покоя, служащего ступенькой к конечному блаженству. В новозаветной традиции покой приобретает выраженный трансцендентный характер: земной покой, который в Ветхом Завете, как, собственно, и в модерне, отождествляется с благосостоянием, в Евангелии прямо назван «безумием» (Лк 12: 19–21).

Другая традиция идет от Античности. Законченное выражение она находит в стоицизме. Покой и счастье здесь идентичны, а безопасность определяется негативно, как отсутствие опасностей, собственно «без-заботность». Европейское Средневековье артикулировало обе традиции в относящихся к безопасности терминах tranquillitas, securitas, requies.

Наконец, в модерне безопасность обретает черты, как выразился Мартин Хайдеггер, «бегства под крышу публичного» («Flucht in das Zuhause der Öffentlichkeit») [192]: «Я» индивидуума проецировалось на новые коллективные идентичности — Общество, Государство, Нацию, позволяя преодолеть конечность существования каждого в отдельности.

Семантика внутренней безопасности в России от истоков до конца XVIII века

В сравнении с идеально-типической историей безопасности в Западной Европе, в России остаются невыраженными прежде всего правовые аспекты безопасности [193]. Характерным образом, собственно понятию безопасность в «Словаре русского языка XI–XVII вв.» отведено лишь несколько строчек, причем все примеры там относятся к текстам на исходе XVII века [194]. Тогда как покою в том же словаре выделены целых пять страниц с отсылками начиная с XI века. Одним и тем же термином покой в русском языке передавались все нюансы греческих и латинских терминов, касающихся как «внутренней», так и «внешней» безопасности. Еще в середине XVIII века покой выступал в качестве общего понятия: «Тишина и мир суть одно значащие слова, потому что оба они означают покой» [195].

Помимо тишины, покой ассоциировался с вневременностью. Время, как и свобода, несет с собой неуверенность, отсюда постоянное употребление характеристик «временное/вечное» как меры совершенства. Покой истинный был мыслим лишь трансцендентно: «Праведным бо смерть покой есть» [196]. Формулируя как парадокс, покой здесь — это позитивная коннотация смерти.

Контекст: в соседстве с покоем неизменно присутствовал его источник, свет / lux perpetua. Метафорически покой представлялся как некое место. К этому полю значений относится целая сфера бытовых понятий в русском домодерном языке: покой обозначал комнату/помещение/дом. Покой перекидывал здесь мостик между физическим и метафизическим: можно в(з)ойти в покой или увидеть покой. С этим была тесно связана и визуализация: семантика покоя была выражена не только в вербальной форме, но представлялась и описывалась через пространство и образ. Канонический вариант нового времени — «Над вечным покоем» И. Левитана (1894) [197].

Процесс трансформации семантики покоя начался в России в ходе тяжелого внутри- и внешнеполитического кризиса в эпоху Смутного времени (1598–1613). В отличие от немецких земель, где примерно в близкую эпоху после Тридцатилетней войны государство было объявлено гарантом безопасности, чем и началась в немецком языке история современного понимания безопасности (Sicherheit) [198], полный крах государственной власти в России не мог иметь аналогичные последствия. После катаклизмов Смутного времени актуализировалось пришедшее из раннего христианства проецирование на церковь идеального представления о pax romana как о пространстве безопасности среди враждебного мира [199]. Патриарх Иосафат I подводил для своей паствы итог кризиса в 1636 году: лишь «церковь покой дарова» [200], лишь в ней возможна истинная безопасность.

Но одновременно и в России началось разделение на безопасность «внутреннюю» и «внешнюю». За последнюю отвечало государство, признанное общей ценностью, «нашим государством». [201] Видение того, как впредь следует избегать и предотвращать кризисы и поражения в конфликтах с более сильными соседями, предполагало наличие хорошо организованной и дееспособной державы с сильной армией, иными словами, государственной безопасности.

Новые условия возникли с Петровскими реформами и вступлением России в Европу. С Петра государство настаивало на своей монополии в сфере безопасности: оно определяло это понятие и гарантировало реализацию принципа. Персонифицированное в лице императора/-цы государство не только оставляло за собой «негативную» безопасность в смысле охраны от угроз или их предотвращения, но и претендовало на роль подателя благ и щастия: «Государство есть великая махина, коея цель есть блаженство граждан» [202]. Пафос «регулярства» и «благочиния» объявлял основой покоя порядок: «Порядок суть душа общества» [203].

Если ранее покой/тишина был связан с созерцанием — «Остановитесь (упразднитеся) и познайте, что Я — Бог» (Пс. 45:11), то новое государство всякое бездействие, в том числе духовного рода, осуждало как «праздность» и «матерь всех пороков». Самореализация в дольнем мире и даже спасение в мире горнем невозможны без мирских обязанностей, прежде всего службы государству. Покою в личном смысле в этой служебной этике места не было, он был возможен лишь как отставка от службы на покой. Служба же — и государю, и Богу — на место покоя ставила интериоризацию коллективных ценностей, любви в разных контекстах: любви к Отечеству, к Богу, к своему долгу [204].

Но пока этот идеал не был очевиден для мейнстрима, покоем в частном смысле становится убежище от навязанной далекой и опасной службы, воплощаемое семьей, домом, своей «деревнишкой». Феофан Прокопович обличал: «Вельми похваляют покой жития сельского, а не разсуждают того, что покой сей без воинских, правительственных и судебных непокоев быти не может» [205]. После «Манифеста о вольности дворянству» (1762) этот образ покоя был узаконен в дворянском поместье со своим садом Эдемским [206]. Но в целом новый строй жизни нес неуверенность и беспокойство, что тематизировалось в поисках покоя душевного: «Ах, покой душевный! Сколь ты редок, сколь дорог!» [207]

Менялись и пути к его достижению. В качестве синонима покоя в XVIII веке появилось «душевное равновесие», в котором видно смещение акцентов: покой теперь ассоциировался с серединой, балансом, порядком, а не с достигнутой высотой. Покоя можно было достичь рациональными средствами. Прежде всего чтением, пусть даже это было чтение назидательной литературы. Так, А. Т. Болотов описывал историю своего утверждения в вере: будучи офицером в занятом русскими в годы Семилетней войны Кёнигсберге, он читал «вольнодумческие книги» (Лейбница и Вольфа), впал «в совершенное сумнительство о законе» и «как горел на огне и пытке». Этот внутренний кризис он преодолел также чтением, обнаружив возражения на Лейбница и Вольфа у лейпцигского теолога и философа Христиана Августа Крузиуса. После чего, пишет Болотов, «превеликая гора свалилась <…> вся волнующаяся во мне кровь пришла <…> в наиприятнейшее успокоение» [208].

Одиночное чтение, личная молитва в тишине/покое становятся условием и признаком индивидуализации. Одновременно это привилегия в ряду других социальных привилегий — атрибут otium, неги как земного покоя. Покой в этом контексте может подразумевать одиночество, интроспекцию, отсутствие не только государства, но и (навязчивого) общества: «И если я спокойна, то значит одна…» — писала о себе в начале XIX века писательница Александра Петровна Хвостова [209]. В этом смысле покой стал одним из ключевых элементов сферы приватного, важного для становления личности: «Приватная сфера становится цитаделью, которая сулит защиту от мобильности и динамизма — тем личным настоящим, которое важнее общего будущего» [210].

Последовавшая с середины XVIII столетия «эмоциональная революция» связала покой с чувствами. Из «объективного» душевного состояния он становится субъективным переживанием: в описании покоя множатся эпитеты вроде «сладкий», «милый», очевидно заимствованные из европейских языков. Фундаментально изменилось и ближайшее окружение покоя. Это касается прежде всего счастья и страха.

Вместо гедонистического неверного счастья ранее ориентиром должно было быть возвышенное и постоянное блаженство. Но в течение XVIII века щастие из ситуативного, быстро преходящего и случайного феномена превратилось во вневременной жизненный идеал [211]. Поскольку подобное нормативное, «розовое» будущее гарантировать было нельзя, то за счет страха перед неизвестностью грядущего изменилось и понимание страха/боязни.

До XVIII века включительно положительным качеством на пути к спасению полагали страх Божий: «Начало мудрости — страх Господень; разум верный у всех, исполняющих заповеди Его» (Пс. 110:10) [212]. Или: «Благоговение наполняет страхом Господним, а сей святый страх <…> может <…> тело наше учинить покорным духу» [213]. Бесстрашие в том же контексте полагали заблуждением, если не грехом. В XVIII веке «легитимная» сфера страха/боязни сужается, а бесстрашие, наоборот, стало интерпретироваться положительно. Оно становится неотъемлемой частью дворянского кодекса чести и нового имперского патриотизма [214].

В связи с этим вполне понятно желание максимально обезопасить новое и открытое будущее рациональными средствами. Уже во второй половине XVIII века при Екатерине II в России было законодательно введено страхование. Само это слово также поменяло значение, обозначая до XVIII века исключительно чувство страха или угрозу. Как и с XVII века на Западе, сфера деятельности первых страховых обществ в России включала в себя в первую очередь заморскую торговлю и страхование от пожара [215]. «Застраховать» означало буквально «взять на себя чей-либо страх либо отдать кому-либо на страх»: страх за деньги делегировали специальному обществу.

Рационалистическая логика безопасности, стремление «укротить непредсказуемость (контингентность) будущего» [216] сосуществовали с потребностью во «внутренней» безопасности. Эта динамика была во многом обусловлена и сопровождалась интенсивным и постоянным трансфером понятий из Западной Европы. Для поисков «истинного», то есть внутреннего покоя, особое значение имело восприятие в России (как в оригинале, так и в переводах и компиляциях) пиетизма [217] и западного спиритуализма в целом. «Сладостный покой» (süße Ruh), жизненный идеал и естественное стремление души в пиетизме, стал известен в России по переводам «Четырех книг об истинном христианстве» (1610) Иоганна Арндта [218]. Пиетистские идеи были восприняты и распространялись в том числе святителем Тихоном, епископом Задонским (1724–1783). Феноменальная популярность (вскоре опубликованных) посланий и писем Тихона сыграла важную роль для религиозного возрождения и нового этапа в развитии религиозного спиритуализма в России XIX веке [219]. Далее, немецкий покой (Ruh(e), воспринятый из духовной традиции в светской литературе Германии (самое известное у Гёте — «На всех вершинах / Покой»), повлиял и отраженным светом на русскую светскую литературу, в едва ли не последний раз у Михаила Булгакова в финале «Мастера и Маргариты».

В официальном церковном дискурсе XVIII века, как в цитированном выше слове Феофана Прокоповича, поначалу интерпретировали новые понятия через «симфонию» светского и сакрального. Кесарю требовалось отдавать кесарево, а именно «внешний» покой. Проповеди упоминали взаимозависимость между «покоем общественным» и «покоем душевным», между гражданином и христианином: «Одно без другова быть не может: но притом одно другова есть основанием» [220]. «Покой общий» провозглашался функцией, которую общество — как в светском смысле, так и церковная экклесия — делегирует правительству (государству): «Церковь некоторым образом вручает себя великих государей покровительству», «правительства бо общаго труды нам снискивают покой: его промыслом наша утверждается безопасность, и под его сению мы сладко опочиваем» [221].

В этом своеобразном общественном договоре церковь относила внутренний покой/безопасность к своей компетенции. Внутренний покой определялся как «не покой праздный», но «состояние <…> котораго ничего на свете нет дороже, по тому особливо, что он (покой. — Д. С.) нас […] прямо приводит и к вечному покою» [222]. В полемике с гедонизмом Просвещения провозглашалось, что состояние внутреннего покоя несовместимо со светским преуспеянием, наоборот, «в нещастии человек от всего того (искушений. — Д. С.) безопасен» [223].

В дискурсе светского общества, представленного в литературе, покой все еще оставался ключевым понятием, однако со второй половины века он получил новое содержание в духе стоицизма и в связи с новой моделью «философической» жизни. Покой стал составной частью морального учения и занял центральное место среди добродетелей эпохи. В такой интерпретации он был созвучен умеренности, равновесию и равнодушию. О его обретении уже тогда размышляли в физиологическом ключе — так началась далекоидущая медикализация понятия [224].

Перемены семантики внутренней безопасности в XIX веке

К концу XVIII века это семантическое поле изменилось под воздействием сентиментализма и романтизма. Так же, как и во времена Смуты двумя столетиями ранее, бурная эпоха Французской революции и Наполеоновских войн расставила новые акценты в понятиях о безопасности. Эпохальные перемены в истории покоя связаны с переменой знака с минуса на плюс: Николай Карамзин подчеркивал, что «Письма русского путешественника» (1791–1792) обязаны своим рождением «беспокойству сердца человеческого» — калька французской l’inquiétude [225]. Мертвая тишина, тоже, очевидно калька с французского (silence mortel или silence du tombeau), выступала у Карамзина теперь, напротив, как абсолютный негатив.

Еще до того А. Н. Радищев объявлял в оде «Вольность» (1783) последнюю противоположной покою, снабженному характерным предикатом «рабского»: «Покоя рабского под сенью / Плодов златых не возрастет» [226]. Последствия французской вольности между тем, ввергшие Европу в четверть века непрерывных войн, заставили многих — в том числе переменившегося Карамзина — вернуться к официальному пониманию покоя, понимая под ним прежде всего мир и поддержание социального порядка [227]. Покой попал таким образом в политическое поле, став одним из ключевых понятий лексикона традиционалистов и красной тряпкой для либералов.

Что касается покоя внутреннего, с кризисом ценностей Просвещения исчезло представление о том, что «спокойное» счастье суть «нормальное», естественное состояние человека [228]. «Непокой», наоборот, продолжал набирать очки, будучи поставлен крайне высоко в жизненном идеале романтизма, — как в хрестоматийном «Парусе» (1832) Михаила Лермонтова:

В целом диалектика покоя и его противоположностей так или иначе все еще оставалась ключевой и в светской литературе [229], и в религиозном дискурсе. Покой/тишина оказался в прямой связи с идеологией Священного союза (1815), который должен был поставить отвоеванные у Наполеона «покой и благополучие народов» Европы на новый духовный фундамент. Это касалось даже знаменитой рождественской песни «Тихая ночь (Stille Nacht)», первоначально сочиненной для коронованных глав Священного союза [230]. Один из ведущих церковных интеллектуалов эпохи, митрополит Московский Филарет (Дроздов) (1782–1867), интенсивно разрабатывал понятие покоя и даже написал отдельное сочинение («О покое»). Источниками ему послужили труды отцов церкви, древние, но равно и современные немецкие и французские мистики [231]. Этот интерес следует рассматривать в контексте религиозного возрождения, направленном в первую очередь на «реабилитацию» иррационального, созерцательного после борьбы XVIII века с «суеверами» и «забобонами», в том числе переоткрытие православного исихазма, производимого от греческой hesychia — «покой/тишина». Но и нецерковный мистицизм этой эпохи активно разрабатывал понятие покоя — прежде всего активно действовавшие в России вплоть до официального запрета в 1822 году масоны: «Тишина и покой суть одно <…> это венец и начало всякого творения <…> Покой полон жизни и суть сама жизнь…» — говорил один из братьев в московской ложе в 1819 году [232].

С угасанием духовного подъема Александровской эпохи и кризисом системы Священного союза карьера понятия покоя неудержимо идет по нисходящей. Политизация понятия с закреплением его в консервативном лагере определила его судьбу в Николаевскую эпоху. Тишина стала синонимом застоя России при Николае I, что отчетливо видно в бестселлере маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году» [233]. В неподцензурной русской литературе у А. И. Герцена покой превратился в характеристику приверженцев уже отжившего свое порядка: «…как все благоразумные люди, больше успеха любил безопасность и больше торжества ума и разума — покой» [234]. На новых ментальных картах европейского пространства по мере того, как выкристаллизовывалось современное понятие Запада [235], (мертвая) тишина и покой стали приписываться Востоку/Азии [236]. Свободу, прогресс, демократию, Запад отождествляли, наоборот, с шумом и непокоем. Эпоха Великих реформ в России была провозглашена в широко разошедшихся строчках Некрасова: «В столицах шум, гремят витии… А там, во глубине России, — Там вековая тишина» (1857). В социальном отношении новый активизм ассоциировался с зарождавшейся интеллигенцией, общественностью, тогда как пассивность — с «безмолвствующим» народом [237].

Историзированный теперь покой олицетворял «старую» Россию эпохи крепостного права и ее протагонистов. Большой эффект возымел здесь «Обломов» Ивана Гончарова (1849–1858) и ставшая притчей во языцех «обломовщина» из хрестоматийной критической статьи о романе авторства Николая Добролюбова: покой/тишина в романе эксплицитно приравнивались к «смерти души».

Не заставила себя ждать и конкуренция в понятийном поле: в ставшем теперь интеллигентским литературном русском языке получило распространение спокойствие — своего рода облегченная версия покоя. Это развитие демонстрирует дальнейшую медикализацию и сциентификацию семантического поля с возникновением психологии. Тогда как основное с той эпохи в современном русском языке понятие безопасности имеет в виду исключительно безопасность внешнюю, даже если речь идет о личной безопасности.

Покой интеллигенция более не считала «страховкой» от экзистенциальных страхов: в одноименном рассказе (1911) популярного автора эпохи, Леонида Андреева, покой ассоциировался исключительно с небытием. Кроме того, понятие все более архаизировалось и связывалось с уже наметившимся ранее контекстом, непросвещенного «народа» и «его веры»: «Покой и непоколебимая тишина православия <…> защищает народ и его веру от всех мыслимых катастроф и катаклизмов», — писал публицист Василий Розанов в 1916 году, прямо накануне этих катаклизмов [238].

Год 1917‑й означал конец покоя, в том числе и в истории его как понятия. Регистр его значений в советских словарях все более редеет. Даже покой в смысле выхода в отставку стал теперь применим лишь к духовенству — тем немногим, кто до этого ухода на покой дожили. Метафорика домашнего покоя исчезла почти полностью — за исключением разве что приемного покоя в больницах. Полный покой теперь прописывал вместе с куриным бульоном врач. Смысловое поле очевидно: возобладали однозначно коннотации покоя с болезнью, старостью и, наконец, смертью. Понятие утратило всякую светлую, умиротворяющую функцию, описывая теперь абсолютное зло небытия, покойника.

Итоги

В итоге на примере русского понятия покой хорошо видно, насколько радикально менялись представления о securitas/безопасности в эпоху модерна. Рубеж 1917 года позволяет в русском случае разглядеть эту трансформацию лучше, чем в западных языках. Индикатором может служить проблематика корректного перевода security, securité, Sicherheit на русский язык. В зависимости от контекста при этом используют два разных слова, поскольку, в отличие от западных терминов, безопасность в «негативном» смысле, как отсутствие опасностей, в русском языке не сопрягается с «позитивным» смыслом, то есть чувством уверенности, защищенности — личной, внутренней «безопасности». Это второе измерение полностью ушло с исчезновением покоя из сферы активных понятий, с обезличиванием и огосударствлением представления о безопасности в России, двусмысленности «госстраха» [239] и господством всесильной «госбезопасности».

Список использованной литературы и источников

Неопубликованные

Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ). Ф. 811. Д. 4.

Опубликованные

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи. Т. 3. СПб., 1836.

Андреев А. Ю. Начало нового века: рождественская символика в царствование императора Александра I // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. 2012. Серия 2: История 44. Вып. 1. С. 40–48.

Андреев Л. Н. Покой [1911] // Он же. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 4. М., 1994. С. 7–12.

Анисимов Е. В. Дыба и кнут: Политический сыск и русское общество XVIII века. М., 1999.

Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. Т. 2. СПб., 1871.

Боткин В. Письма об Испании [1845]. СПб., 1857.

Герцен А. И. Долг прежде всего (1851) // Он же. Рассказы и повести. М., 1987. С. 303–360.

Голиков И. И. Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России [1788–1789]. Т. 13. 2‑е изд. М., 1840.

Делюмо Ж. Ужасы на Западе. М., 1994.

Делюмо Ж. Грех и страх: Формирование чувства вины в цивилизации Запада (XIII–XVIII вв.). Екатеринбург, 2003.

Зализняк А. А., Левонтина И. Б., Шмелев А. Д. Ключевые идеи русской языковой картины мира. М., 2005.

Каменский А. Б. Государственный страх, или Случай майора Апухтина // Quaestio Rossica. 2019. Т. 7. № 2. С. 630–647.

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника // Он же. Избранные сочинения: В 2 т. Т. 1. М.; Л., 1964. С. 77–601.

Ключарев Ф. П. О Тишине (1819) // Российский архив: Альманах / Изд. В. И. Сахаров. М., 1999. С. 67–68.

Козельский Я. П. Философические предложения […] 1768 года // Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века: В 2 т. / Ред. И. Я. Щипанов. Т. 1. М., 1952. С. 411–551.

Костин А. А. Материалы к биографии А. П. Хвостовой // XVIII век: Сборник. Т. 26. СПб., 2011. С. 499–539.

Котельников В. А. «Покой» в религиозно-философских и художественных контекстах // Русская литература. 1994. № 1. С. 3–41.

Кошелева О. Е. Мирское счастье или христианское благочестие? // Ретроспективная информация источников: образы и реальность / Ред. О. И. Тогоева и др. М., 2013. С. 227–243.

Кром М. М. Рождение государства. Московская Русь XV–XVI веков. М., 2018.

Лямина Е. Э., Самовер Н. В. Религиозное в эпоху поэтических манифестов: «Теснятся все к тебе во храм…» В. А. Жуковского // Пушкинские чтения в Тарту. Т. 3. Тарту, 2004. С. 99–111.

Маслов Б. П. «Жилище тишины преобразилось в ад»: о судьбе старорежимных понятий в Новое время // Понятия, идеи, конструкции: очерки сравнительной исторической семантики / Ред. Ю. Кагарлицкий, Д. Калугин, Б. Маслов. М., 2019. С. 324–373.

Маслов Б. П. «Любя вселенныя покой»: замечания к исторической семантике состояния покоя // Труды Института русского языка им. В. В. Виноградова. Вып. 9. История русского языка и культуры. Памяти В. М. Живова. М., 2016. С. 358–376.

Платон (Левшин), митрополит. Поучительные слова […] с 1763 по 1780 год […]. Т. 1. М., 1779; Т. 2. М., 1780; Т. 4. М., 1780; Т. 5. М., 1780.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. СПб., 1830.

Радищев А. Н. Полное собрание сочинений: В 3 т. Т. 3. М., 1952.

Розанов В. В. Из философии народной души // Новое время. 1916. 30 июля.

Сдвижков Д. А. Самодержавие любви: 1812 год как роман // Отечественные Записки. 2014. № 6. http://www.stranaoz.ru/2014/6/samoderzhavielyubvi-1812-god-kak-roman (последнее обращение: 30.01.2026).

Симон, архимандрит. Слово в день воспоминания восшествия на престол […] Екатерины II. […]. М., 1778.

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 1. М., 1975; Вып. 16. М., 1990.

Струве П. Б. Дух и слово Пушкина [1937] // Пушкин в русской философской критике: конец XIX — первая половина XX века. М., 1990. С. 317–327.

Чижевский Д. И. Философия Г. С. Сковороды (1722–1794) // Путь. 1929. № 19. С. 23–56.

Чтири книги о истинном христианстве […] сложеннии чрез Иоанна Арндта […] / Пер. С. Тодорский. Галле, 1735.

Baehr S. L. Paradise Myth in Eighteen-Century Russia: Utopian Patterns in Early Secular Russian Literature and Culture. Stanford, СА, 1991.

Bröckling U. Vorbeugen ist besser… Zur Soziologie der Prävention // Behemoth. A Journal on Civilization. 2008. № 1. S. 38–48.

Conze E. Sicherheit in der Risikogesellschaft // Humane Orientierungswissenschaft. Was leisten verschiedene Wissenschaftskulturen für das Verständnis menschlicher Lebenswelt? / Hrsg. P. Janich. Würzburg, 2008. S. 47–62.

Conze W. Sicherheit, Schutz // Geschichtliche Grundbegriffe: Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland. Bd. 5 / Hsrg. O. Brunner, W. Conze, R. Koselleck. Stuttgart, 1984. S. 831–862.

Custine A. de. La Russie en 1839. Paris, 1843.

Delumeau J. Rassurer et protéger, le sentiment de sécurité dans l’Occident d’autrefois. Paris, 1989.

Heidegger M. Sein und Zeit. Tübingen, 1967.

Kahn A. «Blaženstvo ne v lučach porfira»: histoire et fonction de la tranquillité (spokojstvie) dans la pensée et la poésie russes du XVIII^e siècle, de Kantemir au sentimentalisme // Revue des études slaves. 2002. Vol. 74. № 4. P. 669–688.

Pickhan G. Über der ewigen Ruhe. Zur Entstehungs- und Rezeptionsgeschichte einer russischen Stimmungslandschaft // Zeitenblicke. 2011. Bd. 10. № 2. http://www.zeitenblicke.de/2011/2/Pickhan/index_html (последнее обращение: 06.04.2022).

Reichelt S. G. Johann Arndts «Vier Bücher von wahrem Christentum» in Russland. Vorboten des neuzeitlichen interkulturellen Dialogs. Leipzig, 2011.

Schierle I. «Syn otecestva» // Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit / Hrsg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2006. S. 347–367.

Schierle I. Patriotism and Emotions // Ab Imperio. 2009. № 3. P. 65–93.

Sdvizkov D. Russian and German Ideas of the West in the Long 19th Century: Entanglements of Spatial Identitites // Germany and «The West»: the History of a Modern Concept / Ed. by R. Bavaj, M. Steber. New York; Oxford, 2017. P. 97–110.

Sommer W. Gottesfurcht und Fürstenherrschaft. Studium zum Obrigkeitsverständnis Johann Arndts und lutherischer Hofprediger zur Zeit der altprotestantischen Orthodoxie. Göttingen, 1988.

Stadler W. Pragmatik des Schweigens: Schweigeakten, Schweigephasen und handlungsbegleitendes Schweigen im Russischen. Frankfurt am Main, 2010.

Willems M. Das Problem der Individualität als Herausforderung an die Semantik im Sturm und Drang. Tübingen, 1995.

Франциска Шедеви
Доверие и процедуры

Императорская семья и кризис безопасности после восстания декабристов 1825 года

 

Введение

В государствах с монархической и тем более автократической формой правления, таких как Российская империя в начале XIX века, все вопросы безопасности неизбежно вращались вокруг фигуры правителя [240]. В таких государствах правитель [241] берет на себя главную ответственность за безопасность своих подданных; он выстраивает вокруг себя систему, которая должна легитимировать его единоличное положение — и которая тем самым становится первой линией защиты от возможных нападений, поскольку в такой системе автократ является основной мишенью для посягательств как в идейном, так и в физическом смысле.

Чем больше у правителя оказывается регуляторной власти, тем важнее и интереснее вопрос о том, как он или она подходит к постановке и осмыслению всего комплекса проблем безопасности, которые, в свою очередь, тоже становятся более острыми. На основе этого можно делать выводы об имеющемся у правителя представлении о самом себе, своей задаче, а возможно, и миссии, о его психологическом состоянии и мерах безопасности в виде механизмов упреждения или защиты, на которые он полагается; кроме того, это позволяет показать, какие изменения происходили в системе после преодоления тех или иных кризисов безопасности. Те же соображения применимы и к ближайшему окружению правителя, то есть людям, которые находятся рядом с ним (или с ней), формируют его взгляды или дают ему советы, а значит, обладают собственной значимостью и заслуживают отдельного внимания. С этой точки зрения вопросы о том, как наделенные огромной регуляторной властью автократические правители понимают безопасность в своем ближайшем личном окружении, затрагивают, с одной стороны, структуры всей социально-политической системы, включая население в целом с его жизненным опытом и перспективами; с другой стороны, такие вопросы все же приходится рассматривать индивидуально и с учетом множества субъективных критериев.

Эмпирический ключ к этому дает факт, также имеющий отношение к сложившимся структурам: в прошлом правители обычно были неразрывной частью семьи, династии, а близкие им с детства братья и сестры во взрослом возрасте часто оказывались за границей — в основном вследствие династических браков. Для исторических исследований это обстоятельство имеет то преимущество, что на больших расстояниях общение между этими ближайшими родственниками могло происходить только в письменной форме и, в отличие от устного общения при дворе, сохранилось в архивах. В идеале привлечение таких источников, как частные письма членов династий, например братьев и сестер, может дать представление о психике и субъективных, индивидуальных представлениях и приобретенных убеждениях правителей и их личного окружения. Частные письма предоставляли членам этого самого близкого круга наибольшую степень свободы в том, что касается изъявления чувств, обмена советами, словами ободрения и даже серьезной критикой, поиска подтверждения, преодоления сомнений, — короче говоря, давали возможность лично убедиться в правомерности своих мыслей и поступков. Это касается не только чрезвычайных ситуаций и серьезных кризисов, но именно в последнем случае переписка становится особенно интересной. Ведь результаты осмысления происходящего, то есть те формы культуры безопасности, которые отражены в личных письмах, могут не только объяснить политику той эпохи для сегодняшних исследователей, но и, возможно, реально и ощутимо влияли на нее в то время [242].

В настоящей статье анализируются аспекты переписки великой княгини Марии Павловны, старшей сестры Николая I и с 1804 года супруги наследного принца Саксен-Веймар-Эйзенахского, связанные с политикой безопасности. Как она, находясь при далеком от российской столицы Веймарском дворе, описывала, осмысливала и оценивала ситуацию и динамику безопасности в Петербурге, сначала, с декабря 1825 по февраль 1826 года в своей спонтанной реакции, и впоследствии, при зрелом размышлении по прошествии некоторого времени в июне–июле 1826 года? Какие поведенческие модели и стратегии она (сознательно или бессознательно) использовала, какие конкретные предложения по обеспечению будущей стабильности выдвигала в своих письмах? Даже приведенный здесь анализ относительно небольшой выборки из в общей сложности очень обширного корпуса писем позволяет выявить два таких ключевых аспекта в российско-европейском контексте: во-первых, важность доверия — и, следовательно, личностное, человеческое измерение; во-вторых, важность процедур стабилизации безопасности — и, таким образом, историко-правовое измерение, которое в контексте частных, внутрисемейных писем приобретает новую, нетривиальную сторону: а именно новое личностное измерение субъективных факторов, определяющих историко-правовые процессы, которое требует дальнейшего исследования в рамках будущих работ. В качестве конкретного примера в настоящей статье рассматривается восстание декабристов 1825 года, которое в то время, несомненно, считалось одной из первоочередных угроз безопасности Российского государства и его властей.

Восстание декабристов и его последствия с точки зрения безопасности

Хотя восстание было быстро подавлено, оно стало переломным событием с долговременными последствиями, особенно с точки зрения безопасности [243]. Во-первых, оно не только произошло практически неожиданно в самом центре столицы, но к тому же вскоре стало известно, что его лидеры уже давно состояли в тайных обществах внутри страны и им удалось еще на некоторое время продолжить восстание на южных окраинах империи. Во-вторых, цели декабристов были качественно новыми и уже не сводились только к традиционным требованиям русской дворянской оппозиции, добивавшейся расширения политических прав и местного самоопределения для своего собственного сословия; теперь они включали в себя новые, республиканские требования, которые в своей логике доходили вплоть до необходимости цареубийства. В-третьих, восстание имело последствия, важные с точки зрения политики безопасности: с одной стороны, оно произошло в символически сложный момент вступления Николая I на престол, который и без того был омрачен ранней, внезапной смертью Александра I в далеком Таганроге и открывшимся нарушением порядка престолонаследия: Александр, сам не имевший детей, не позднее 1822 года поставил своих братьев Константина и младшего, Николая, в известность о планируемой передаче престола последнему; однако он не объявил об этом официально и тем самым не дал своим подданным возможность осознать правомерность данного решения. Ричард Уортман описывает, как Николай справлялся с психологической травмой своего вступления на престол [244]. Согласно ему, Николай не только не преуменьшал опасность данного бунта и не пытался провести последовавший за этим уголовный процесс как можно быстрее и незаметнее, как это сделала его бабка Екатерина II в случае с Пугачевским восстанием; напротив, Николай делал все возможное, чтобы превратить восстание в центральный элемент и источник своей легитимности как правителя и постоянно чуть ли не в режиме самобичевания напоминать о нем самыми разными способами. Тем самым, по мнению Уортмана, Николай хотел изолировать группу повстанцев как чуждый его империи элемент. В качестве контрпроекта он создал себе образ автократического правителя, вернувшего богоугодный порядок; сильного защитника от опасности, которой, по его мнению, оказалось подвергнуто все государство [245]. Уортман интерпретирует эту стратегию как радикальный прорыв консерватизма в борьбе против рациональных западных идей, представителями которых были изображены декабристы. Идей, которые, согласно этой трактовке, были чужды русской национальной сущности, идеальному единодушию правителя и народа — но которые, тем не менее, смогли пустить корни в России в эпоху его старшего брата, покойного Александра I. По сути, это была стратегия, направленная на то, чтобы в какой-то степени нейтрализовать либерализм или, по крайней мере, эксцентричные его проявления при старшем брате. Речь шла также о сохранении легитимности династической традиции, достаточно уязвимой в России [246].

Николай лично принимал активное участие в судебном процессе над декабристами, включая допросы и расследования, проводившиеся специально назначенной им комиссией. Кроме того, спустя полгода после восстания он создал III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии [247] — тайную полицию, которой суждено было остаться неразрывно связанной с его именем [248].

В духе новой стабильности, основанной на консервативных принципах, Николай I требовал от себя и своих подданных абсолютной лояльности государству и сам скрупулезно воплощал пример такой лояльности. В письмах, которые пишет его сестра Мария Павловна сразу после восстания, используется лексика, идеально, как нам представляется, подчеркивающая этот образ: в них говорится о «conduite <…> belle et noble» («прекрасном и благородном поведении») [249], а также о том, что «Николай умеет сочетать величие с непоколебимостью» [250]. Убежденность в том, что Николаю помогает сам Бог, также прослеживается в каждом письме Марии Павловны [251]; к этому, однако, примешивается контекст, согласно которому Николай предстает и как фигура, которая ввиду «жестоких необходимостей, проистекающих из его положения» [252] заслуживает не только восхищения, но скорее сострадания [253]. Он не просто получал помощь свыше, но, как подчеркивается, получал, потому что нуждался в ней.

В письмах Марии Павловны прослеживается разница в отношении к братьям Александру и Николаю по нескольким параметрам. Во-первых, смерть Александра, разумеется, была для Николая не меньшим потрясением, чем для всей семьи, и ему внезапно пришлось иметь дело с новыми, серьезными вызовами. Во-вторых, соглашаясь с трактовкой Ричарда Уортмана, в царской семье существовало своего рода разделение ролей. К «сценарию» Николая относилось сожаление по поводу жертвенности и в еще большей степени ее признание, для Александра преобладал отрешенный, ангелоподобный и при этом героически-победоносный образ [254]. В-третьих, сравнение с письмами Марии Павловны, написанными при жизни Александра, наводит на мысль, что Николай, даже став императором, оставался в ее глазах младшим братом: «pauvre garçon» («бедный мальчик») [255] — даже будучи царем. Он не смог стать для старшей сестры таким же авторитетом, каким при жизни был старший брат Александр, которым Мария Павловна восхищалась и которого почитала, несмотря на все личные разногласия и болезненные конфликты [256].

Переписка Марии Павловны

Источники и изучение

В 1926 году в Советском Союзе было издано собрание первоисточников «Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи» [257]. Еще один сборник первоисточников был опубликован в 2007 году [258]. Однако, поскольку крайне обширный архив Марии Павловны (включая письма ее корреспондентов, умерших до нее) по большей части хранится в Веймаре и доступ к нему был предоставлен лишь относительно недавно, в более ранних публикациях эти документы и их анализ отсутствуют. Веймарский фонд стал объектом систематического изучения только после первого издания ранних дневников Марии Павловны, подготовленного Е. Дмитриевой и В. Кляйн в 2000 году [259]. По этой причине рассматриваемый в настоящей статье вопрос остается малоизученным.

Переписка Марии Павловны и Николая I на протяжении всего царствования была проанализирована в статье, также написанной Виолой Кляйн [260]. Она показывает, что в этот период, ознаменованный реформами, революцией и реакцией, Мария Павловна пыталась выступать в роли посредницы между Веймаром и Россией; в своем либеральном Великом герцогстве она пыталась заручиться пониманием в отношении авторитарного курса брата, ссылаясь в качестве аргумента на отличия сложившейся в Российской империи ситуации. Для целей настоящей статьи данный контекст, описанный Виолой Кляйн, важен по обратным соображениям. Вдохновленные Западом политические идеи декабристов в России легко ассоциировались с предвестниками Просвещения и радикальной оппозиции в Веймаре [261]. Ведь события «горячей фазы» в 1817–1819 годах — Вартбургское празднество, политически мотивированное убийство Августа фон Коцебу и Веймар как эпицентр кризиса — в декабре 1825 года были еще очень недавними. Соответственно, в статье ставится вопрос не о том, как Россию воспринимали в Веймаре, а, наоборот, о том, какую роль играл веймарский контекст в письмах Марии Павловны в Россию [262].

В статье Рафаэля Утца приводится анализ дневников Марии Павловны и ее переписки с Николаем I в период до смерти Гёте в марте 1832 года; на этот период пришлось и Ноябрьское восстание в Польше. Утц утверждает, что Мария Павловна была настоящей политической советницей царя, предостерегавшей его в том числе от принятия драконовских мер [263]. Для целей настоящей статьи, посвященной предшествующему периоду, то есть восстанию декабристов и его непосредственным последствиям, необходимо отметить, что по крайней мере в Веймаре подобных писем между братом и сестрой за период до марта 1826 года не сохранилось, за исключением двух [264]. В одном из этих двух сохранившихся писем, датированном 4 января 1826 года, Николай пишет сестре: «Только чувство того, что я исполнил свой долг пред Богом и пред людьми, может поддержать меня в моем ужасном положении» [265].

Это высказывание еще раз подтверждает тезис Уортмана о самопрезентации Николая: он выполнял свой долг, жертвуя собой, действуя самостоятельно и в одиночку [266].

В остальном одних только писем в архиве Марии Павловны чрезвычайно много [267]. Приведенный в этой статье анализ необходимо предварить замечанием, что и здесь рассмотрены не все имеющиеся в фонде письма. Анализ всех писем возможен только в рамках отдельного, более масштабного проекта, каковой было бы очень желательно провести в будущем: ведь это позволило бы исследовать обширную параллельную переписку, обладающую уникальной источниковой ценностью, и на этой новой основе по-новому подойти к изучению не только восстания декабристов, но и еще предстоявших процессов и событий в Европе, включая кризисы [268].

Корпус писем, проанализированных при написании данной статьи, включает в себя письма Марии Павловны с декабря 1825 по февраль 1826 года (непосредственные реакции на восстание) и с июня по июль 1826 года (параллельно с завершением процесса над декабристами), адресованные ее матери (а также матери Александра и Николая), вдовствующей императрице Марии Федоровне. Эти письма (в том числе и не попавшие в выборку) не только покрывают весь указанный период [269]. Их двойная ценность в том, что, как это завелось еще при Александре I, информация и без того попадала к Марии Павловне в основном через Марию Федоровну, так что после многих лет интенсивной ежедневной переписки им не пришлось в сложившейся экстремальной ситуации начинать с налаживания канала коммуникации. На следующем этапе (уже выходящем за рамки данной работы) требуется, исследовав источники, находящиеся в Санкт-Петербурге, попытаться найти ответ на вопрос, в какой степени письма Марии Павловны влияли на взгляды и поступки в российской столице.

Восстание декабристов в письмах Марии Павловны

Зимой 1825/26 года Мария Павловна оказалась в ситуации, которая стала для нее, возможно, наиболее экстремальной, включая предыдущие 21 год. При этом — как можно судить по письмам — в центре внимания было вовсе не восстание как таковое: письма Марии Павловны скорее полны памятью о «Нем» [подчеркнуто в письме!] [270], «notre Cher Ange» [271] («нашем дорогом ангеле»), Александре I, чья смерть, собственно, и стала причиной несчастья — «notre malheur» [272].

Первая реакция: Александр I в центре внимания

Существенным мотивом писем Марии Павловны является осмысление, как она пишет, «жестокой, невосполнимой утраты» [273], совпавшее по времени с последовавшими сразу за смертью Александра бурными обстоятельствами. В этом смысле восприятие Марией Павловной событий восстания неразрывно переплелось с ее реакцией на переживаемую утрату. Письма четко отражают растущий уровень ее информированности и степень ее собственной рефлексии. Так, Мария Павловна сначала спонтанно записывает простую мысль о том, что «Бог хотел избавить его [Александра] от дальнейших страданий и переживания человеческой низости» [274] и поэтому помог ему уйти из жизни еще до восстания. Однако вскоре такие ободряющие заявления, черпаемые из непреходящего репертуара утешительных фраз, в письмах Марии Павловны стали перемежаться сообщениями о вселяющих тревогу разговорах с другими, порой более осведомленными людьми. Принцесса с надлежащей осторожностью поднимала тревожный вопрос о том, неужели появление мятежных тенденций оказалось незамеченным во время правления Александра. «[В]едь полагали, что он был любим своим народом» [275] — так, например, 27 января 1826 года Мария Павловна пересказала слова графини Витгенштейн [276], переадресовав матери эту подчеркнутую в письме фразу в виде открытого вопроса.

Уже в начале февраля 1826 года она открыто высказала предположение о том, что Александр должен был знать о заговоре против него. Вернее, ее интересовало, кому еще он сообщил об этом перед смертью. Тут в письме Марии Павловны появляется князь Меттерних, бывший в глазах принцессы если не антагонистом-недоброжелателем, то фигурой, вызывавшей у нее раздражение еще со времен конфликтов 1817–1819 годов, когда Веймар оказался в эпицентре международных политических катаклизмов [277]. Мария Павловна писала 4 февраля:

Ныне говорят, ссылаясь на источник, представляющийся достоверным, что наш любимый в Бозе почивший незадолго до своей кончины был предостерегаем князем Меттернихом о заговорах против него и безопасности государства: неужели и впрямь сам князь Меттерних известил об этом брата? Вы несомненно знаете это, дорогая матушка [278].

В этом письме Мария Павловна все еще была на стадии первичного сбора фактов, который, поскольку она находилась далеко в Веймаре, оказался затяжным, но незаменимым. Поэтому в данном месте письма никаких дополнительных комментариев не последовало. Оборот «Est-ce (que)…?», который не раз встречается в ее письмах в начале предложений и который можно перевести примерно как «Верно ли, что…?», также указывает на то, что ей в первую очередь были нужны факты и она жаждала подробной информации о происходящем. Принцесса хотела знать, что произошло в Петербурге, и пыталась в Веймаре отделить достоверные новости от просто слухов. То, что ее расспросами всегда невольно руководили и мысли о покойном Александре, становится особенно видно по вопросу, заданному совершенно неожиданно посреди других вопросов и безо всякой связи с ними: «Верно ли, что его предали упокоению в греческом монастыре в Таганроге?» [279] Этот вопрос не имел никакого отношения к восстанию; принцессе были важны все подробные обстоятельства внезапной и трудно поддающейся осмыслению утраты, почтительное и достойное (в том числе из соображений политической необходимости) обращение со скончавшимся далеко от нее братом. Поэтому первый фундаментальный вывод, который можно сделать, проанализировав ее письма к Марии Федоровне, следующий: в письмах всегда присутствовала мысль об Александре I. Александр был образцом, по которому Мария Павловна мерила других своих братьев; его имя писалось в письмах отдельно, в то время как Константина, Михаила и даже нового царя Николая она почти всегда упоминала вместе [280]. Впоследствии мысль об Александре сопровождала Марию Павловну и в ее размышлениях о стабилизации ситуации и о мерах, принимаемых Николаем после восстания.

Этапы осмысления

Первые известия о восстании Мария Павловна очень туманно упоминает в своем письме от 5 января 1826 года. Она получила тревожные новости через курьера из Лейпцига и Берлина, не зная, откуда они поступили — из Варшавы или напрямую из Петербурга [281]. 6 января пришла депеша от дрезденского посланника Ханыкова, посланная с целью проинформировать ее о хронике событий («la journée») 14 (26) декабря [282].

На этом самом первом этапе в начале января переписка оказалась в некотором смысле обоюдно парализована тем, что мать Марии Павловны не могла заставить себя писать, а сама она «не могла держать перо от волнения» [283]. В то же время она с нетерпением ждала возможности увидеть почерк матери [284]. Безусловно, в первый момент получения информации такие реакции психологически объяснимы: в то время главной задачей было обрести уверенность и минимизировать ущерб. С точки зрения Марии Павловны, речь шла о жизненно важном анализе сложившейся ситуации: кто находился в безопасности? Кто нет? Кто, возможно, даже погиб? [285] Из писем хорошо видно, каково это было в 1825–1826 годах, когда для доставки даже самых важных срочных сообщений с использованием тогдашних средств связи, то есть гонцов и конных курьеров, все еще требовалось несколько дней. На деле Мария Павловна после первой волны косвенных сообщений из Германии поначалу успокоилась, все еще полагая — и, в принципе, вполне обоснованно, если говорить непосредственно о событии восстания, — что масштаб случившегося имел ограниченный характер [286]. Но затем последовала вторая волна, первоначальные впечатления вернулись, когда 19 января к ней в Веймар с устным докладом прибыл генерал Стрекалов, посланный Николаем I прямо из Петербурга [287]. «Правда ли, что <…>» [288] — эта уже упомянутая выше формула, опять появившаяся в ее письмах, после пережитого шока [289] знаменует собой следующий этап первичного осмысления, заключавшийся в упорядочивании и проверке информации.

Факты и домыслы в Веймаре

На самом деле это быстро подавленное восстание само по себе было лишь верхушкой айсберга, видимым проявлением подспудного и результатом остававшегося доселе незамеченным процесса, который Мария Павловна сразу же посчитала гораздо более масштабным и угрожающим. Ее размышления, не дававшие ей теперь покоя в далеком от России Веймаре, не делали исключения — как уже было показано в отношении бывшего центральной фигурой Александра I — даже для самого близкого круга ее доверенных лиц.

В конце января 1826 года в письме к матери она поделилась предположением о том, что императрица Елизавета Алексеевна, жена Александра, могла знать некоторые подробности. Ей не казалось маловероятным, что в состоянии болезни Александру хотелось делиться имевшимися у него опасениями:

Меня часто посещала мысль, не была ли императрица Елизавета осведомлена о некоторых подробностях; весьма возможно, что он делился ими с нею во время болезни, ибо эти мысли, несомненно, сильно его тревожили, и, быть может, этим объясняется один из отрывков ее письма к маркграфине [290], что мне показали: мне он был совершенно непонятен [291].

Мысли Марии Павловны снова были сосредоточены на Александре, причем теперь она думала и о тех, с кем он находился в самом тесном контакте. В том же письме далее говорилось: «Таким образом, Дибич в Петербурге, он тоже, должно быть, осведомлен о том, что знал наш ангел» [292]. Именно Иван Иванович Дибич дежурил у смертного одра Александра в Таганроге [293]. Такие подробности, очевидно, уже были известны Марии Павловне. По ее письмам видно, как ей хотелось бы самой расспросить этого человека и как ей, находясь в Веймаре, вместо этого приходилось довольствоваться сбором информации по крупицам.

Была ли сама Мария Павловна заранее поставлена в известность о предполагаемой передаче престола Николаю, трудно установить по письмам, проанализированным для написания настоящей статьи. В письме матери от 22 декабря 1825 года она писала:

Вы удостоили меня рассказом о столь достойном поведении Николая, я, подобно Вам, благословляю его, оно соответствует тому совершенному образцу, который был у нас перед глазами (имеется в виду покойный Александр. — Ф. Ш.). Но, дорогая матушка, не скрою от Вас, что ожидаю чего-то столь же благородного от Константина, который пожелает почтить волю того, кого мы оплакиваем: из Берлина и Дрездена уже распространяется слух о его отказе от короны. Говорят, что он послал Михаила передать свои намерения, а сам не покидал Варшаву. Я полагаю, что они будут стремиться превзойти друг друга и оба явят себя одинаково достойными как всеобщего восхищения, так и памяти того, кого мы любим. Пусть эта великодушная борьба породит в Вашем сердце только чувства удовлетворения, а не затруднения, чтобы Вам не пришлось ничего решать в трудном выборе столь значимых судеб; пусть они решатся сами собой, и Вам останется лишь благословить их! [294]

И далее 28 декабря (когда она еще ничего не знала об уже произошедшем восстании):

В сей сложной ситуации мне видится рука Божья, которая явит миру две личности столь блистательным и столь новым образом, что Россия научится почитать и одного, и другого, каким бы ни был исход сей великодушной борьбы. Ибо [иметь доверие и уважение] важно для отечества после столь тяжкой утраты, как та, которую оно понесло <…>: это еще одно свидетельство Божьего покровительства для этой страны, и мы должны быть за него благодарны [295].

Самая вероятная трактовка, возникающая после первого ознакомления с содержанием этих писем, заключается в том, что принцессе в Веймаре действительно что-то было известно заранее [296], но, как и все члены семьи, она не ожидала, что это произойдет так рано. Поэтому на данный момент ситуация казалась ей неразрешенной, и она настоятельно просила свою мать точно воспроизвести все, что произошло с момента получения известия о смерти Александра, а также прислать списки важнейших документов, особенно тот, который называли «его завещанием» (подчеркнуто в письме!) [297]. Повсеместно звучащие в ее письмах удивление и потрясение связаны, скорее всего, не с первыми слухами об отречении Константина от престола, а с внезапным ударом судьбы — смертью Александра.

Однако из писем однозначно следует, что Мария Павловна не предвидела кризиса легитимности, а тем более восстания и угрозы безопасности в результате смены монарха у себя на родине. С одной стороны, она твердо верила в регулирующую силу Божественного провидения, что прослеживается во всех отрывках и что для Марии Павловны было реальным, важным фактором на протяжении всей ее жизни [298]; с другой стороны, будучи патриоткой России, она была убеждена в верности и постоянстве, более того, в пресловутой терпимости русских подданных и их способности переносить страдания. Находясь в далеком Веймаре, она представляла себе, что после смерти императора в ее стране воцарились умиротворение и тишина; употребляя понятие «нация», она подчеркивала единодушие чувств и привязанность к царской семье всех слоев населения: «Как чудесно видеть царящие в России чувства и наблюдать, в какой тишине и спокойствии проходит это печальное время. Да благословит Господь [эту] нацию!» [299]

Такое идеализирующее представление было, несомненно, нужно ей и для собственного утешения. В день восстания (о котором она не могла догадываться) она писала матери: «Я рада обнаружить своих добрых русских такими, какими я их всегда понимала: их выбор — скорбь и верность. Они спокойны, несмотря на серьезность текущего момента» [300].

Доверие и неуверенность

В свете вопроса о том, какая информация имелась у Марии Павловны, а какая, возможно, до нее не дошла или даже была утаена, а также в свете высказанной ею в виде убеждения тоски по лояльности подданных аспект доверия и личной неуверенности приобретает особый вес. Чем больше сведений к Марии Павловне поступало из разных источников и чем больше времени проходило с момента события, тем больше она не только получала возможность собраться с мыслями, но и была вынуждена справляться с шокирующими открытиями. Речь уже не шла только о том, что близкие люди, не вызывавшие в остальном никаких сомнений ни в личном, ни в политическом плане, могли скрыть какую-то информацию. Восстание на уровне старшего и высшего офицерского состава в России означало фундаментальный кризис доверия к ее ближайшему социальному окружению. Мария Павловна не переставала ощущать тесную внутреннюю связь со своей родиной и соотечественниками («compatriotes») [301], постоянно переписывалась с разными людьми и принимала посетителей, даже во многих сложных ситуациях в Веймаре искала моральную опору в своем русском патриотизме. Теперь она больше не понимала, кого ей в этом окружении можно было считать преданным, искренним и заслуживающим доверия, а кого нет: эта неожиданно возникшая, всеобъемлющая опасная неуверенность в веймарском уединении ощущалась острее, чем непосредственно при российском дворе в условиях интенсивных информационных потоков и обилия слухов, пусть зачастую и не долгоживущих. О том, насколько резкой на самом деле оказалась для нее эта потеря доверия, можно судить по признанию Марии Павловны, записанному по прибытии генерала Стрекалова:

Я больше не могу сомневаться во всех этих ужасных замыслах, как бы ни было тяжело мне в это поверить. Если бы я не видела Ваш почерк и если бы передо мной не было человека, которого я уже знаю и на котором русский мундир, я бы не смогла убедить себя в том, что то, что мне говорят, правда [302].

Если гарантию достоверности и благонадежности принцесса связывала с такими структурами и атрибутами, как почерк матери или даже русский мундир, то офицерский мятеж не мог не вызвать в ней глубочайшую тревогу [303]. И действительно, больше всего ее мучило осознание того факта, что это был именно офицерский мятеж — насильственный заговор со стороны принесших присягу, наиболее подготовленных элит — тех, кто, по сути, должен был быть исключительными гарантами безопасности; к тому же восстание было явно направлено против любимого человека, Александра:

Вы говорите мне, дорогая матушка, что у заговорщиков была личная неприязнь к нашему Ангелу. Убедить себя в этом мне труднее всего: большинство из них, и сами они, и их семьи, были осыпаны его благодеяниями [304].

Из этого Мария Павловна могла косвенно заключить, что с точки зрения политики безопасности предоставление элитам любых (чрезмерных) привилегий, очевидно, тоже не может гарантировать стабильность; в письме, однако, самым непосредственным образом возобладали разочарование и сильное недовольство тем, что группа неблагодарных подчиненных осмелилась объединиться против стоявшего так высоко над ними славного Александра:

Так что приходится признать, что именно его высокая добродетель вызывала у них недовольство, и это принесет им вечное проклятие: император пользовался всеобщим почитанием, а извне его ценили, даже любили везде, где его видели и знали лично, — я оставляю эту тему, она вызывает у меня ужас! [305]

Мария Павловна была вынуждена полагаться на то, что ей сообщали другие, и, будучи сама обречена на пассивность, могла в лучшем случае лишь реагировать на новости и, давая им оценку, высказывать свое мнение. В этом контексте 27 января в письме к матери в продолжение уже процитированного выше пересказа разговора с графиней Витгенштейн было упомянуто понятие «общественная безопасность» [306]. Мария Павловна писала:

Я сказала ей, что слышала разговоры о чем-то зловещем, что не знаю стоящих за этим намерений и у меня еще слишком мало сведений, чтобы убедить себя, что это было направлено против нашего дорогого почившего. Ибо это дело казалось столь отвратительным, что мне потребовалось увидеть больше доказательств, дабы увериться, что тот, кем восхищались прочие нации <…>, мог оказаться жертвой столь порочных соблазнов в среде народа, коему приносил благоденствие; что, подобно ей, я почитаю ужасным, что имена столь уважаемых родов, полностью преданных этой стране, запятнаны участием в мятеже; что имеются известия, будто наш дорогой почивший знал о замыслах, гибельных для общественной безопасности, и что это безумное предприятие, к счастью, вскрылось таким образом, что порядок удалось установить скорее, нежели то могло бы статься в противном случае [307].

В какой мере за использованием имевшей опыт и представление о политике [308] принцессой понятия «общественная безопасность» стояли ее собственные размышления, по одному этому примеру вряд ли можно судить. Однако в любом случае ясно, что она знала это понятие и использовала его [309], а также что она, вероятно, понимала под ним порядок устройства всего государства, как подданных, так и существующих институтов. В одной из приведенных ранее цитат было показано, что она использовала также понятие «Sûreté de l’Etat» («государственная безопасность») [310]; однако остается открытым, считала ли она эти понятия общественной и государственной безопасности синонимами или же связывала с ними разные конкретные значения [311]. В любом случае примечательно и то, что в этом письме она явно более рассудительно и более отстраненно относится к возведенному позднее в ранг доктрины идеологическому постулату (или предположению) о неразделимости государя и народа [312]. Даже если ей, несомненно, хотелось верить в преданность подданных царя, ей все же казалось возможным, что «народ» (peuple) и особенно элита обратились против государя, даже если они тем самым, по мнению Марии Павловны, нанесли удар собственному благодетелю. Опять же, по отдельному примеру невозможно судить, насколько продуманно и тонко Мария Павловна подбирала использованные здесь слова и понятия. В целом, однако, можно достоверно утверждать, что она была менее склонна к эмоциональному увлечению идеологиями и догматическими доктринами, чем ее братья или младшая сестра Екатерина Павловна, умершая в 1819 году [313].

В этом контексте, когда Мария Павловна обращается к теме доверия, утраты и неуверенности, характерной чертой ее писем становятся отсылки к фамилиям и судьбам отдельных личностей. Действительно, в восстание были вовлечены многие известные семьи, а после его подавления они оказались скомпрометированы. По этому поводу Мария Павловна заметила: «Как мучительно положение столь многих причастных лиц и их семей, и какова перспектива все потерять; горе от всего этого, должно быть, царит крайнее» [314].

Положение этих причастных семей она действительно считала крайне затруднительным, даже ужасным: «В нашем обществе положение этих несчастных семей, полагающих, что их ввели в заблуждение или нравственно развратили, должно быть поистине ужасно» [315].

Поэтому она попросила мать рассказывать ей об этом [316]. Спрашивая о судьбе этого круга лиц, она даже неоднократно настаивала: «Прошу Вас ответить только по одному пункту и рассказать мне, как себя ведут семьи обвиняемых?» [317]

Задавая этот вопрос, принцесса руководствовалась не только гуманным порывом сочувствия. Как будет более подробно показано ниже, она связывала с ним важные соображения политического характера. Кроме того, ей также было важно обрести ясность прежде всего в отношении своих знакомых. Поэтому принцесса снова и снова интересовалась отдельными именами [318] — осознав, что вовлеченными в восстание оказались самые близкие круги ее петербургского общества. Следующий отрывок из письма показывает, какая сеть причастных лиц складывалась в силу родственных отношений между приближенными к двору:

Правда ли, что мадам де Лаваль, ее дочь, мадам фон Лебцельтерн, другая ее дочь, княгиня Трубецкая, и сестра князя Трубецкого, графиня Потемкина, оказались скомпрометированы этим прискорбным делом? Не могу в это поверить, но об этом говорится в письмах из Дрездена [319].

Легко представить, что при написании этих строк принцесса вспоминала свои последние встречи с упомянутыми аристократками. 1 февраля 1826 года Мария Павловна писала матери:

Письмо Софи Волконской меня очень тронуло и растрогало; для меня было благом получить его, ибо мне не суждено видеть своими глазами то, о чем она сообщает. Поэтому мне приходится использовать все, что я могу узнать, при том что я никогда не буду знать достаточно [320].

Здесь Мария Павловна не только сетовала на свою неутоленную потребность в информации; получение письма от Софьи Волконской могло действительно иметь для принцессы большое значение, поскольку младший брат Волконской, Сергей, оказался одним из лидеров Северного общества декабристов [321]. Говоря о Сергее Волконском, Мария Павловна заявила 8 февраля, что почти не удивилась, обнаружив его имя среди имен участников восстания [322]. Ее высказывания о князе не содержали никакой по-настоящему новой, существенной информации, тем более для адресатов ее писем, находившихся в Петербурге. Тем больше оснований видеть в этом психологическую попытку Марии Павловны справиться с возникшей неуверенностью и вернуть себе независимость в анализе происходящего, задним числом конструируя знание из уже имеющихся представлений и оценок, хотя бы в виде утверждения о том, что за определенными лицами якобы и ранее уже замечалось деструктивное поведение [323].

В случае с князем Волконским Мария Павловна также настаивала на своем вопросе о том, как обстоят дела у семей участников восстания: «Мой второй вопрос возвращается к поведению и общему настрою семей обвиняемых: каково оно и как оно проявляется?» [324]

Мария Павловна считала данный вопрос насущно важным и особо подчеркнула это в письме к матери: «Этот предмет кажется мне достаточно важным, чтобы привлечь к нему Ваше внимание» [325].

Веймар

Однако, прежде чем более подробно остановиться на этом последнем пункте о семьях, следует затронуть вопрос о роли Веймара в письмах Марии Павловны, касающихся восстания декабристов. С одной стороны, в них поднимался вопрос о Веймаре как оплоте революционных настроений. В письме от 21 января Мария Павловна сообщила, что по известию от генерала Стрекалова сын «нашего доброго Старка», то есть веймарского придворного врача, «имел несчастье принять деятельное участие в восстании» [326]. Однако из уважения к отцу его якобы не внесли в список виновных. Это растрогало Марию Павловну [327]. Другими словами, это, вероятно, означало, что в идеологическом плане Веймар больше не представлял для Николая серьезной опасности. Такой нейтральной точки зрения, возможно, не придерживался (согласно письму Марии Павловны) австрийский канцлер Меттерних. По крайней мере, он еще не забыл период, предшествовавший Карлсбадским указам 1819 года: 27 января 1826 года Мария Павловна сообщила матери, что Меттерних расспрашивал в Вене поверенного веймарского великого герцога (ее свекра, Карла Августа) о том впечатлении, какое произвели в Веймаре петербургские события. Особенно его интересовало, как это отразилось на ней, Марии Павловне: не только из‑за утраты, которую пришлось пережить ее семье, но и из‑за революционной угрозы, которая, по его словам, была «перенесена на Россию» и в результате которой была предпринята попытка установить республиканское правительство. Имел ли Меттерних (который всего за несколько лет до этого был яростным противником либерально настроенного великого герцога) в виду «перенесена из Веймара», Мария Павловна не пояснила. Однако в письме она подчеркнула слова «республиканское правительство» и добавила, насколько ей мучительно неловко записывать подобное [328].

С другой стороны, Великое герцогство Саксен-Веймар-Эйзенах предстает как часть сети европейских династий. Письма Марии Павловны показывают, как европейские династии почти единодушно и автоматически отреагировали на угрозу безопасности, возникшую в одном из ключевых пунктов — Петербурге. За этим стояло еще и то обстоятельство, что Мария Павловна на момент восстания была занята другим крайне важным для нее делом, а именно бракосочетанием ее дочери Августы с прусским принцем Вильгельмом, подготовка к которому шла не без трудностей. Известно, что для достижения этой цели Мария Павловна пустила в ход все средства, выступая против того, чтобы невестой стала польская принцесса Элиза Радзивилл. Поэтому параллельно с осмыслением восстания декабристов она попросила мать помочь ей поговорить с Николаем — жена которого тоже была родом из Пруссии — и заручиться его поддержкой в этом деле [329]. Сам принц Вильгельм, о котором Мария Павловна в самых лестных выражениях отзывалась как о друге и опоре семьи в трудные времена, к этому времени уже был на пути в Петербург, где ему предстояло принять участие и в помпезной церемонии похорон Александра I в марте 1826 года [330]. В российскую столицу отправились также Вильгельм Оранский (муж великой княгини Анны, младшей сестры Марии и Николая), эрцгерцог Фердинанд и другие посланники состоявших в непосредственном родстве с Россией дворов Бадена, Мекленбурга и Вюртемберга, что Марии Павловне было известно [331]. Эту династическую встречу по поводу внезапной смерти Александра I и предстоящего восшествия на престол его преемника можно, с одной стороны, интерпретировать как дипломатическую и внешнеполитическую необходимость с точки зрения собственных интересов каждой из сторон; в не меньшей степени, однако, в ней можно видеть и решительную моральную поддержку и демонстрацию сплоченности [332]: по крайней мере, именно в этом ключе можно истолковать отрывок из письма Марии Павловны [333]. Очевидно, что, когда стало известно о восстании, представители дворов не отказались от поездки из соображений безопасности, а решили воспользоваться своим присутствием на месте, в том числе и для получения информации из первых рук, ведь речь шла об угрозе безопасности в одном из узловых пунктов династической сети [334]. Сама Мария Павловна хоть и сокрушалась, что не смогла быть рядом с матерью в час опасности [335], однако причины, мешавшие выехать в Петербург, были названы ею сразу после смерти Александра I [336]. Поэтому из Веймара в Петербург был направлен генерал Эглоффштейн. «Поверьте мне, матушка, — писала по этому поводу Мария Павловна, — он вовсе не анархист или что-нибудь в этом роде» [337].

Рекомендации Марии Павловны по стабилизации безопасности

Какие собственные мнения Марии Павловны, помимо процитированного в начале данной статьи «conduite bien et noble», можно здесь отметить? Какие советы и оценки она косвенно, через мать, адресовала брату? [338] Осуждение восстания как такового в ее письмах носит однозначный характер, чего, впрочем, и следовало ожидать [339]. Мария Павловна также не оставляла сомнений в том, что она считает мятежников виновными в заговоре против царской семьи и что в политических интересах следует привлечь их к ответственности: «Я подавляю эту мысль [о заговоре], хотя и вынуждена принять ее. Но нация требует, чтобы столь ужасное нападение на нее было отомщено, и я уверена, что она вопиет об этом» [340].

Но принцесса видела и человеческую сторону этих потрясений и их весьма тревожные последствия, которые заключались прежде всего в том, что несчастные, по всей вероятности, будут просить ее мать Марию Федоровну о пощаде [341]. Не следует забывать, что осужденным грозили самые суровые наказания: если не смерть, то сибирская ссылка и каторга, даже для самых избранных представителей высшей знати. О том, что Мария Павловна не осталась равнодушной к этим неизбежным последствиям и, несомненно, думала о них уже в январе, свидетельствуют ее более поздние письма, написанные в июле 1826 года по случаю завершения судебного процесса и приведения приговора в исполнение [342]. Поэтому интерес представляют также ее размышления о мерах по стабилизации безопасности и о начавшихся еще зимой расследованиях. Здесь следует особо отметить длинное письмо, написанное Марией Павловной еще 8 февраля 1826 года, то есть спустя чуть больше месяца после того, как она впервые услышала о восстании. В этом письме она сначала отметила, что рассказанное ее матерью показало, что в том, что касается недовольства правительством, дело оказалось куда опаснее, чем считалось ранее [343]. С этой позиции она затем завела разговор о Николае. Примечателен историко-правовой аспект ее слов. Ведь здесь Мария Павловна, которую беспокоил вопрос преемственности и безопасности своего брата-государя и всей династии в России, поделилась опытом, извлеченным из «ошибок», ранее совершенных другими правителями в Германии: по ее словам, незрелое, непродуманное де-факто пренебрежение надлежащими процессуальными нормами в уголовных процессах приводило их к конфликтам с подданными, и особенно с элитой, столь необходимой им в качестве опоры государства [344]. Учитывая наличие подспудных негативных настроений в среде «classes plus elevées» (высших классов) [345], Мария Павловна хотела любой ценой избежать повторения такого сценария в России. Из следующего отрывка становится ясно, насколько в этой связи было принципиально важно, с точки зрения Марии Павловны, как можно дольше не раскрывать прежде всего имена обвиняемых:

Воздавая должное открытому образу действий, избранному Николаем, я, однако, весьма утешена тем, что не предаются гласности имена тех, кого приходится арестовывать, — будь то для дачи дальнейших показаний или по причине известных преступлений. Это очень мудро, потому что настанет день, когда их имена все-таки должны будут стать известны, но если сделать это слишком рано, то ополчатся все, родные и прочие, и это даст повод думать, что эти действия имеют характер произвола [346].

Де-факто речь шла, по словам Марии Павловны, о деликатном компромиссе между, с одной стороны, максимальным официальным оглашением информации со стороны государственной власти с подтверждением тяжести совершенного преступления и, с другой, необходимой сдержанностью: «Это весьма деликатная ситуация, которая, с одной стороны, требует наибольшей огласки, дабы доказать суть дела, а с другой — соблюдения тех предосторожностей, кои необходимы для самого хода расследования» [347].

Из вышеизложенного становится понятно, почему Мария Павловна неоднократно и настойчиво интересовалась обстоятельствами жизни семей участников восстания: ее беспокоила опасность чрезмерного сочувствия к обвиняемым и их целям, риск роста недовольства и неприязни в среде тех слоев общества, которые находились на самом верху социальной иерархии и таким образом определенно представляли собой самую чувствительную группу с точки зрения безопасности государства и династии [348]. Родителям и членам семей, не принимавшим непосредственного участия в восстании, но оказавшимся в него втянутыми и крайне скомпрометированными своими родственниками, грозила потеря всех привилегий и имущества, и именно им, согласно настоятельным письмам Марии Павловны, было необходимо уделить основное внимание: «Какое бы возмущение они ни испытывали по отношению к поступкам своих близких, — писала Мария Павловна, — в человеческой природе слишком глубоко заложено стремление искать оправдания, чтобы в конечном итоге снова сблизиться друг с другом» [349]. Через некоторое время она вновь настаивала на своем: «Не в природе человека не чувствовать связи со своими родными, даже если те признаются в своих действиях <…>» [350].

Соответственно, наибольшую угрозу безопасности она видела в высших слоях общества, связанных между собой посредством самых разных отношений. Пытаясь объяснить ситуацию и излагая причины произошедшего, принцесса, как и в предыдущих кризисах того времени, касавшихся Веймара (например, в связи с Вартбургским празднеством [351]), в духе теорий заговора склонялась к предположению о влиянии деструктивных сил из‑за границы. Похоже, ей было морально легче вынести мысль о бунте ее собственных российских подданных, если ответственность за него ложилась не на них одних: «Я внутренне убеждена, что во всем этом есть причастность извне, английские бумаги ясно это доказали; мне неведомо, где она на самом деле, но она есть, хотя лишь Бог ведает, удастся ли нам отыскать след и представить доказательство» [352].

Мы не можем здесь в полном объеме и во всех подробностях рассмотреть и представить высказывания и оценки Марии Павловны обо всем, что последовало после восстания декабристов, — обо всех аспектах работы Следственной комиссии, суда, создания III Отделения и действий Николая I во всех этих областях; как было сказано вначале, учитывая обилие имеющегося материала, этим еще предстоит заняться в рамках одного из будущих исследовательских проектов. Поэтому в данной статье зафиксирован только один вывод, сделанный после изучения ограниченной выборки источников, — о том, что для Марии Павловны было главным в политике безопасности и в чем заключались ее рекомендации в адрес Николая I: она считала важным привлечь и удержать на стороне царского дома главный, высший слой общества, дворянство, которое теперь, будучи вовлечено в восстание декабристов, оказалось скомпрометировано и де-факто стало угрозой безопасности. Также было важно противодействовать испытываемому дворянством сочувствию к обвиненным и осужденным участникам восстания (их собственным сыновьям и родственникам), чтобы оно не распространилось и не стало крайне опасным. Этой цели должен был служить судебный процесс, который, по мнению Марии Павловны, следовало провести публично и быстро:

Печальнее всего на свете, что из‑за такой смеси злодеяний и интересов нельзя разделить одних родных от других. В столь серьезных обстоятельствах весьма желательно, чтобы все, что касается расследований, проводилось быстро и открыто: гласность, используемая для указания на срочность дела, была оценена весьма разумными людьми как средство успокоить общественность и показать суть взглядов и намерений злоумышленников [353].

С этой точки зрения следовало, по ее словам, также рассмотреть возможность внесения «желательных улучшений» в государстве — «améliorations désirables et possibles», как их назвала Мария Павловна; однако важно было избежать впечатления, что за ними на данный момент стоит слабость [354].

Мария Павловна дала понять, что то, что с ее точки зрения можно было бы назвать «реинтеграцией» элиты, было непростой задачей: в письме от 22 июля 1826 года она сама призналась, что на тот момент ей было трудно выносить общество русских соотечественников, не входивших в круг ее знакомых. В отношениях царила напряженная атмосфера, осложненная и обремененная вовлеченностью государства и царского дома:

Осмелюсь вновь признаться вам, дорогая матушка, что общество моих соотечественников, которых я не весьма хорошо знаю, на данный момент мне в тягость: чем серьезнее обстоятельства, чем больше они затрагивают государство и наш дом, тем у одних появляется больше любопытства, а у других желание доказать свою преданность доводит до того, что они боятся даже говорить об этом [355].

О Николае она писала 28 января 1826 года:

Я сочувствую Николаю из‑за суровости приговоров. Он вынужден выносить их с самого начала своего пребыван