Onlayn kitobni bepul oʻqish  Сиреневые сказки. Книга 2

muallif Вероника Архипова

Оглавление

ПРЕДИСЛОВИЕ

Дорогой читатель!

Во второй сборник сиреневых сказок включены произведения победителей в номинации «По мотивам народной сказки» по итогам конкурса, проведённого литературно-музыкальным объединением Карачаево-Черкесии «Сиреневый Салон». Целью данного конкурса было желание сблизить народы России и мира посредством волшебной истории, написанной на русском языке.

Авторы часто обращаются к фольклору, который выражает ментальные особенности народа, его мировоззрение и культуру, и содержат великое разнообразие сюжетов, архетипов и символов.

Создавая новое произведение на основе народной мудрости, адаптируя фольклорные образы и сюжеты к современным реалиям, авторы смогли сохранить национальную идентичность своего народа, выступив своеобразным проводником между поколениями.

Вклад авторов сборника в сохранение вековых традиций, передаче их от поколения к поколению неоценим, а потому этим сказкам предстоит прожить долгую и счастливую жизнь.

Шахриза Богатырёва, руководитель ЛМО

«Сиреневый Салон», член правления республиканского

отделения КЧР Союза писателей России.

СИРЕНЕВЫЕ СКАЗКИ ПО МОТИВАМ НАРОДНЫХ

Архипова Вероника

г. Красноярск, Красноярский край

КАК МАРЬЮШКА ЧУДНОЙ ВОДЫ ДОБЫЛА

В древние времена жила в селении среди равнин девочка лет семи, и звали её Марьюшка. Глаза голубые, как весенние ручьи — всегда весёлые, щёчки румяные, как яблоки наливные, руки-ноги крепкие — и скотину в поле выгнать, и с подружками побегать, на всё годны. А чем особенно слыла она, так это умом-разумом. Часто говорила ей маменька: «Таким умным либо песни петь, либо навзрыд плакать».

И отправилась как-то Марьюшка к колодцу за водой. На дворе, за забором — весна ранняя, холод лютует, зима уходить не желает, всех хватает за шкирки да потрясывает. Хотела она и Марьюшку схватить, ветром заледенить, но та увернулась, под платком шерстяным укрылась и смеётся:

— Дуй, ветер-ветерок, а меня не сдуешь! Лучше в спину дыхни, к колодцу проводи.

Загрохотала Марьюшка вёдрами, взмахнула коромыслом и помчалась по тропе. Глядь — она уже у колодца. Ручку крутит да песенку насвистывает.

Только вытащила ведро, от воды руки отряхнула, и чует вдруг: коснулся её кто-то, ладонь на плечо положил. Обернулась — никого.

— Почудилось, видать.

Второй раз Марьюшка ведро закинула, ручку пальцами сжала — настиг её мороз, подул на ладони, щёки в красный окрасил. И опять чует: рука. Дёрнулась — пусто.

— Лесной царь, что ль, пугать вздумал?

Насторожилась девочка, брови нахмурила. Коромысло на плечи закинула, повернулась за полными вёдрами — опять рука!

Тут уж она не стерпела: коромысло на снег сбросила, подхватила его да как махнёт, аж в воздухе свистнуло. Видит: нет никого, только ветер шумит в старой ели. А на ели… что-то диковинное.

Солнце выглянуло, скрипучие ветви осветило, и видно Марьюшке: на ветви браслет колышется. Стеклом да бисером алым поблёскивает. Никогда не видала она браслетов таких: сверкал он на солнце ярче самого солнца, аж глаза резал. Подступилась к нему девочка — и раздвинулись перед ней ветви густые, подошла ближе — и будто теплее стало, зима за руки хватать прекратила, щёки холодить.

«Ну, диво!» — думает Марьюшка. А сама к браслету тянуться не спешит, на другое смотрит. Залил ей свет глаза, ослепил, а она всё смотрит. Заметила, что ветка-то не простая.

Под ниткой бисера — кора и иголки, и такого они цвета, какого девочка отродясь не видела. Ни облаков, когда солнце закатывается, ни камушков цветных на дне речки, ни лепесточков весенних…

— Будто небо синее в ясный день зарумянилось да молоком залилось…

Очень захотелось ей до ветки дотронуться, пальцами невиданный цвет испробовать, но не посмела она. Ещё дедушка учил её: невиданного не касайся, ягод незнакомых в лесу не ешь, зверя не пугай. Да и страшно: сломать можно, ветку-то. Погубить.

— И додумался ведь кто-то такую красу браслетами завесить! — захохотала Марьюшка. Косами взмахнула, коромысло на плечи — и пошла себе. А браслет так и остался на ёлке болтаться.

Пришла Марьюшка домой весёлая, вёдра поставила — и к маменьке, рассказать, чего такого дивного увидела. Послушала её маменька, и вдруг нахмурилась, лицом вздрогнула:

— Не ходить бы тебе покамест, милая, за водой. Злобная та ветвь, и дерево то злобное. Как проснётся по весне, так и манит к себе детей блестюшками всякими, хватает — и поминай, как звали! Не ходи ты туда, доченька, уж я сама воды принесу…

Глянула Марьюшка на маму, что и по хозяйству успевает, и за младшим Ванюшей ходит, да головой замотала:

— Нет уж, маменька. Воду я носить буду, мне это дерево нипочём! Что мне его браслеты, браслетов я, что ль, не видела!

А сама про чудесный цвет вспомнила. И дала зарок себе: поглядеть на ветку, но не трогать.

На другой день Марьюшка взяла вёдра, коромысло и, уже не хохоча, пошла к колодцу.

«Ну — думает, — Не провести меня этому дереву. Оно, может, и хитро, а я-то хитрее буду».

Подходит она, смотрит на ветку — пусто. Нет браслета, но браслет-то Марьюшке и не нужен, главное — цвет чудной не исчез. Отвернулась девочка и бросила ведро в колодец, а сама насторожилась. Вот-вот до плеча дотронутся…

Одно ведро полное, крутит девочка ручку — второе вытягивает. Не тянется ветка, стоит ель тихо, как и положено.

— Видать, напридумывала маменька. Нужна я была дереву! Ещё и такому чудному…

Только промолвила это Марьюшка — и застыла, будто замёрзла. Укололо ей плечо иглами. Развернуться не успела — ветка уж на месте, будто не двигалась. А уж что на ней! Марьюшка и о вёдрах своих позабыла.

Ветерок подул — закачался на ветви цветастый красный сарафан. Да такой сарафан, которого она в глаза-то никогда не видывала: алый, бисером переливается, атласом отблескивает. Яркий — что тот браслет, и подолом в сторону Марьюшки колышется.

— Вот подружки обзавидуются… — говорит Марьюшка, а сама улыбается хитренько, как лиса. Руку к блестящей ткани потянула, сама на ветку чудную смотрит, а ветка всё длиннее становится, всё ближе к девочке её цепкие иглы. Вот-вот схватят!

Только вот неспроста Марьюшку в том селении смышлёной считали — знала она, как своего добиться. Хитрое дерево уже и другие ветви протянуло, почти сомкнуло их за спиной её, но не тут-то было. Моргнула Марьюшка — и исчез из глаз восторг, юркнула вниз — и отбежала к колодцу. Только что в ловушке была, почти в плену — и нате! Не споймали её, и ветку чудную она рассмотрела!

— Ну и глупое же это дерево, — хохочет девочка, — Меня сарафаном приманивать! Я их и не слишком-то жалую!

Принесла Марьюшка домой воды, а сама улыбается. К маменьке не пошла — что её зазря пугать? Обхитрила она ветку, не взяла подарки, да и не возьмёт! Вот можно было бы саму ветку унести…

Но об этом она и мечтать не осмелилась. Да и что толку — унести? Погибнет ведь сломанная ветка, осыпятся с неё иглы.

«Пусть уж живёт, — думает Марьюшка, — Только б детей не ловила!»

На третий день встала она с солнцем — и сразу за вёдрами побежала. Захотелось ей поглядеть, как чудная ветка в лучах зари переливается, как её чудный цвет меняется.

Ещё издали заприметила её Марьюшка — уж очень она от других отличалась. Да и не на каждой ветке её с утра сюрприз поджидает!

Глядит, и точно: на ветке — шкатулка раскрытая. Чего там только нет, в шкатулке той: и золото, и яхонты, и рубины, а то и такие каменья, которые Марьюшка даже выдумать бы не осмелилась. Подошла Марьюшка к колодцу, посмотрела в шкатулку и усмехнулась про себя:

«Сарафаном дерево не приманило — теперь каменьями ловит!»

Но тут покачнулась ветка, точно ветер её всколыхнул, и посыпались драгоценности вниз, на снег. Глянула Марьюшка — так и охнула: сверкает среди каменьев невиданным светом один большой, солнце сквозь него светит, а цветом он — совсем как чудная ветка. Если упадет на её иглы — затеряется.

Онемела девочка, вздохнуть не может. Руки сами к чудному камню потянулись, ноги сами ближе к дереву двинулись. Перешагнула она через одно ведро, переступила через второе, ступила на снег возле ели. И вспомнила вдруг слова маменькины:

«Злобная та ветвь, и дерево то злобное. Как проснётся по весне, так и манит к себе детей блестюшками всякими, хватает — и поминай, как звали!»

Это она про бисер говорила, да про стекло. Так а камни эти самые — чем не бисер, чем не стекло? Те же блестюшки!

Дернула Марьюшка головой, смотрит — шаг ей до дерева остался, она уже рукой к ветке тянется. Отпрыгнула назад, стоит, отдышаться не может со страху. Подумала:

«А дерево-то не такое уж глупое!»

Но запрятала она испуг поглубже, улыбнулась.

— Что мне твой камень! — говорит, — Только что красивый, а больше в нём ничего и нет! Ты небо в такой цвет раскрась или цветок вырасти!

Только опомнилась, глядь — она уже опять у ветки. Всего на пол-аршина ближе подошла, чем вчера, сама того не заметила. А ель-то — дерево могучее, и ветви-то у него широкие, длинные! Не успела и крикнуть — ухватили её еловые лапы да сомкнулись вокруг, как оковы, иголками впились, через платок шерстяной колют.

— Ну что, вдоволь насмеялась?

Марьюшка услышала это — так и рванулась. Всего она ждала от дерева, но уж того, что оно заговорит…

Она и так, и сяк — и ёжится, и жмётся, и вертится на месте. Всё без толку: крепко держат её ветви. Страшно ей стало, заморозил ужас руки-ноги — не пошевелить.

«Задавит оно меня, — думает, — задушит!»

— Не губи меня, деревце, миленькое! Отпусти!

— Ишь чего — «миленькое»! А как меня глупым называть, а?

Не утерпела Марьюшка — как давай реветь! Так дерево не будь глупо — ветку подняло, и рот ей прикрыло.

— Не голоси. Чай, не убиваю тебя?

Пришлось Марьюшке стихнуть. А дерево говорит:

— Чудная ты. Вот уже полвека расту здесь — никогда такой не видывала. Глазеть — глазеет, а подарки не берёт. Почему не взяла дары мои?

Ждало дерево ответа, ждало — не дождалось. Только погодя сообразило, что рот у Марьюшки прикрыт. И сдвинуло ветвь.

— Ну, говори.

А она, хоть и в столбняке со страху, но проворчала:

— Так ты меня утащить хотело! Мне маменька рассказала, что ты детей ловишь, утаскиваешь!

— Погоди голосить. Утаскивать-то утаскиваю, ловить-то ловлю. А ты, раз знала, чего глазела понапрасну? Не собиралась же подходить?

— Если скажу — отпустишь?

Дерево содрогнулось в хохоте:

— Если скажешь — не проткну. Так, и?

Марьюшка задрожала, слёзы платком утёрла. И говорит:

— Ветка… у тебя… чудная.

Задумалось дерево, замерло — иголочка не шелохнётся.

— Ветка, говоришь?

— Да, ветка! Я на ветку смотрела!

— Вот уж не ждало. На ветку! Чего тебе она, когда пред тобой сарафан или камни драгоценные?

— А того! — Марьюшка ещё раз дёрнулась, но дерево держало её накрепко, — Сарафан и камни я ещё погляжу, а ветка… Где я такую увижу?

Стоит дерево, как ему положено — молча. Не знает, чем отвечать.

— А камень чего не взяла? Он, вон, тоже сиреневый.

Так и застыла Марьюшка.

— Какой-какой камень?

— Сиреневый. Цвет этот так зовётся. Не слыхала никогда?

Не отвечает ему девочка. Только слово диковинное себе под нос шепчет, как заклинание какое:

— Си-ре-не-вый…

А дерево усмехается:

— Ну, девка! Её поймали, стиснули, ветвями чуть не проткнули, а её слово чудное заворожило!

Опять в Марьюшке храбрость взыграла. Как дёрнется опять, как крикнет:

— Да! Меня ветка твоя заворожила! Ветка! А не браслеты с каменьями! Пусти меня! Мне домой надо, меня маменька с папенькой ждут!

Изгибается Марьюшка, хнычет, но дерево всё держит её, не пускает. Ему то нетрудно — как нам в кулаке воробушка держать. Держало, держало — а потом как гаркнет:

— Не погублю я тебя! Как бы ни хотело — не погублю. Только тех детей я утаскиваю, кто к дарам притронется, кто в западню попадает. Над другими нет у меня власти!

Сказало — и разжало ветви. Повалилась Марьюшка в сугроб, вскочила — и уже бежать хотела, маменьке в подол плакать. Но ель её за платок ухватила, остановила.

— Погоди нестись. Вон, вёдра свои забери да послушай, чего скажу.

— Ещё чего! — утёрла нос Марьюшка, — Ты ж меня опять сцапаешь!

Наконец осерчало дерево, крикнуло:

— Сцапаю, если будешь перечить! Тотчас же сцапаю — и проткну острой ветвью! Делай, как сказано!

Взяла Марьюшка коромысло, подняла вёдра, убрала их от колодца. И глядит уже издалека, ждёт.

Взмахнула ель ветвями, затрясла иглами: поднялась из сугроба шкатулка, от снега отряхнулась — и слетелись к ней все рассыпанные драгоценности, внутрь улеглись, под резной крышкой укрылись. Перестала ель трясти иглами — шкатулка пропала, будто её и не было.

— Ну, — молвила ель, — Полвека я в ваших краях расту. Сколько мужиков на меня с топорами ходили, погубить пытались за детей своих, а не вышло. Спилить меня — ещё не одолеть, я вновь вырасту в другом месте, а ваши пятьдесят лет для меня — чуть меньше года. Полвека уже девчат в подземное царство утаскиваю, но такой, как ты, пока не видала. Чтобы семилетка — и от браслета отказалась, и от сарафана! Я уж думаю: чего ей неймётся? А ты — вот как! Ветвь понравилась! Никто до тебя на неё и взгляда не кинул!

Марьюшка стоит, слушает. А ель всё говорит:

— Зоркая ты, глубоко глядишь. Тех, кто далеко видит, в вашем посёлке много, а вот глубоко… Так не всякий мужик, не всякая баба всматриваются.

— И чего же ты хочешь от меня? — спрашивает Марьюшка.

— Одарить тебя, — говорит, — хочу. За зоркость твою. Никогда ещё людей не одаривала, но тебя без подарка не отпущу. Чудная ты, как моя ветвь.

Встряхнулась ель, и увидела Марьюшка — тянутся к ней сиреневые еловые лапы.

— Одно твоё желание исполню. Говори, чего хочешь — всё сделаю.

Марьюшка шагнула назад — от чудной ветви подальше.

— А не обманешь ты меня? На любую волю мою согласна?

— На любую, Марья, слово даю. А раз уж я слово дала — не обману.

Смотрит на сиреневую ветвь Марьюшка — та замерла; смотрит на ель — та стоит, не шелохнётся. Ждёт ель ответа.

— Тогда желаю я… — говорит девочка, а сама ближе подходит, — Желаю я, чтобы ты исчезла из этих краёв. Чтобы убралась отсюда, и ни одного ребёнка нашего больше не тронула. Чтобы не слышали о тебе и не сказывали!

Так и заходила ель ходуном, закачалась в хохоте:

— Ух, какая ты. Злопамятная. Уж я думала, чего получше пожелаешь, может, разукрасить чего?

— Разукрасить можно, — говорит Марьюшка, — Только кому радость в селе от сиреневого неба или реки сиреневой, если кругом дети пропадают?

Помахала ель ветвями, покачала верхушкой — призадумалась. И говорит:

— Что ж, сама слово дала, исполнять придётся. Будь по-твоему, не появлюсь я больше в вашем селении, не утащу больше детей! Но смотрите — в дальние края носу не кажите, оттуда-то меня никто выгнать не сможет!

И только молвила она это — вспыхнула чудная ветвь светом ярким, как солнце, да пропала. Зашуршала ель лапами на ветру, как любая другая ель в лесу шумит, будто и не хватала никогда Марьюшку, не пугала. Походила Марьюшка, посмотрела кругом, послушала — молчит ель, только ветвями по ветру колышет.

«Ну, — говорит, — туда тебе и дорога».

А сама кручинится — очень уж жаль ей, что ветку чудную больше не увидит.

Вдруг глядит — осталась от той ветки пыль, по снегу рассыпалась, сиреневым сверкает. Совсем немного её, руками не собрать. Принесла она лопату и давай снег в ведро загребать. Сгребла каждую пылинку со снегом вместе, а как до дома донесла — глядит: талая вода в ведре сиреневой стала!

Думала Марьюшка, думала — и рассмеялась:

— Не нужна нам помощь дерева! Сами мы это чудо чудное взрастим, красу эту возродим!

На другой день, как встало солнце, она сразу в лес побежала. Весь день без продыху по чаще бегала — нужный куст искала. Только под вечер нашла, когда маменька да папенька её саму уже искать бросились. А чуть погодя, как снег стаял, принесла она в лес чудную воду — да принялась куст поливать, каждый день по пригоршне.

В последний день весны, когда лето уже за дело бралось и почки дубовые распускало, вылила Марьюшка последнюю каплю — и осыпались с куста-шиповника колючки да ягоды, расцвели на их месте цветы. Да такие цветы, какие не то что Марьюшка — никто в этом селении никогда не видывал! Каждый цветочек — как звёздочка, и звёздочки одна к одной, все в куче, и цветом — точь-в-точь чудная ветка! Кликнула она людей из своего селения, чтобы все на эту красу полюбовались. А люди пришли, подивились — и давай чудной куст по веточке разбирать.

Прошёл год — зацвели возле конюшен, возле загонов первые соцветия, прошло два — превратилось селение Марьюшкино в цветущий сад, три прошло — повезли люди саженцы по соседским селам, рассадили повсюду кусты диковинные.

От того, поговаривают, у нас на Алтае и сирень цветёт.

Богатырёва Тамара

г. Карачаевск, Карачаево-Черкесия

КОНЬ С СИРЕНЕВОЙ ЗВЕЗДОЙ

(по мотивам карачаевских народных сказок)

Давным-давно в высокогорном ауле Учкулан жил человек, который отлично разбирался в лошадях. Настолько хорошо, что люди его прозвали «искусный табунщик». Человек этот был мудрый, приветливый, всем старался помочь. Поэтому к нему часто приходили аульчане — кто за советом, кто за подсказкой, а кто просто нож наточить, кинжал или косу на большом точильном круге, добытом из жерла горы Минги-Тау[1].

Да, мы же забыли назвать его имя. Звали его Айтемир, и было у него четыре горбоносых скакуна[2]. Один был чёрный как ночь, весь блестел как бархат. Второй — белоснежный, как снега на вершинах Минги-Тау. Третий — рыжий, как опавшая листва. А четвёртый, цвета сгущающихся зимних сиреневых сумерек, был весь в белых яблоках, с белыми носочками и со звездой на лбу — бледно-сиреневой. Невиданного цвета был конь и такой же невиданной красоты.

Был у Айтемира один-единственный сын Бий-Аслан, такой же смекалистый и приветливый, как и его отец. Мальчик с самого детства крутился возле отца, подражая ему во всём. И косить, и скот перегонять с летних пастбищ на зимние, и барашка освежевать, и айран заквашивать, и волков отгонять, и коней объезжать — всё умел юный Бий-Аслан в свои пятнадцать лет. Был он к тому же красив собой — волосы медового цвета, глаза сиреневые, брови густые, плечи широкие, фигура точёная, как кинжал.

Слава об умелом сыне знаменитого табунщика разнеслась далеко. Услышал о парне соседский хан и решил выкрасть его, чтобы через год-два женить на своей страшной и глупой дочери. «А что, — рассуждал хан, которого звали Трам, — хоть внуки пойдут красивые да разумные».

Сказано – сделано. Отправил хан своих верных людей в Учкулан, чтобы они выкрали юношу. Долго лазутчики плутали в горах, изучали каждую тропинку, каждую пещеру, каждую расселину. Год прошёл, прежде чем они смогли подстеречь Бий-Аслана, когда тот перегонял скот на высокогорные пастбища Бийчесына, и уставший, крепким сном спал в тени высокой сосны прямо на душистых иголках.

Собак, которые охраняли скот, лазутчики со всех сторон пронзили меткими отравленными стрелами, затем завернули Бий-Аслана в его собственную бурку и, даже не глянув на пасущихся коров с телятами и овец с ягнятами, пустились в обратную дорогу.

Бий-Аслан пытался высвободиться из плотной бурки, которую сваляла его матушка Татым — тщетно. Крепко связали его злодеи.

Привезли, наконец, парня в соседнее ханство. Увидел хан юношу, аж брови приподнял — людская молва не врёт, красивый парень. Увидела парня ханская дочка — влюбилась в него до смерти.

— Недурно, — ­ сказал хан. — Если и в работе ты так хорош, женю тебя через год на своей единственной дочке. А если ленив ты и неразумен — будешь самую чёрную работу делать, батраки мне всегда нужны.

С этими словами отправил хан Бий-Аслана на свою конюшню. А парень-то коней любил, поэтому обрадовался – хоть одно утешение в такой тяжёлой ситуации.

Тем временем Айтемир с женой с ног сбились, сына ищут, расспрашивают каждого конного и пешего — не видал ли кто юношу с медовыми волосами, с сиреневыми глазами, с точёной, как кинжал, фигурой.

— Не видели, — виновато отвечают люди.

Айтемир и Татым с горя поседели.

Но однажды к ним во двор заглянул бедно одетый старик. Попросил вынести ему хоть кусок засохшего кукурузного хлеба да глоток айрана. Айтемир с женой, которая всегда отличались хлебосольством, завели старика в дом, накормили досыта, положили ему в котомку еды и даже подарили новые башмаки — старые-то у гостя совсем прохудились.

И конечно же, стали расспрашивать в своём пропавшем сыне — не видел ли гость где юношу с сиреневыми глазами, не слышал ли что о нём.

— Далеко увезли вашего сына, — ответил старик, внимательно глядя на хозяев серыми глазами. — Только вызволить своего сына из неволи вам будет непросто. Готовы ли вы пожертвовать своими четырьмя прекрасными конями?

— Жизнью готовы пожертвовать, не то что конями, — в один голос ответили Айтемир с женой.

— Тогда вот что. Завтра у вас в ауле на месте слияния рек Уллу-Кам и Учкулан будет базар. Отведи туда своих четырёх коней и продай первому же покупателю за любую цену. Не бойся, доверься мне.

Так и сделал Айтемир. Отвёл коней на базар с утра пораньше. Аульчане рты пораскрывали от удивления.

Тут к табунщику подошёл какой-то богато одетый старик, и, не торгуясь, купил сразу всех четырёх тулпаров[3]. Взглянул на него Айтемир рассеянно, но про себя подумал, что видел где-то эти серые глаза. Хотя ему было не до воспоминаний, все мысли о сыне, лишь бы тот нашёлся.

А покупатель привязал коней к своей богатой крытой арбе и отправился вниз по Кубанскому ущелью. Долго ли, коротко ли, прибыл он во владения того самого хана. Пришёл к ханскому дворцу и говорит привратникам:

— Передайте хану, что продаю я коней, подобно которым во всех его косяках нет.

Любопытно стало хану, что же это за кони такие. А увидев четырёх тулпаров, он воскликнул:

— Ты прав, чужеземец, нет и не было у меня таких коней. Что ты за них хочешь?

— Позже поговорим о цене, когда кони отдохнут с дороги и наберутся сил. Тогда сам цену назначишь.

Ухмыльнулся хан — он не собирался платить ни маната[4] за коней. А они бешеные, копытом бьют, глазами горят, никого к себе не подпускают. Особенно ярится конь с сиреневой звездой во лбу.

А чужеземец с серыми глазами продолжает.

— Пусть за конями четыре недели смотрят твои табунщики, и только пусть это будут чужеземцы, потому что пришлые люди в конях не разбираются, а значит, не угонят.

Лукавит он, понятное дело, да только хан не понял этой уловки. Велел отвести коней на конюшню и приставить к ним Бий-Аслана.

Увидел юноша отцовых коней – понял, что спасение близко. Кони его тоже узнали и заржали радостно.

Стал Бий-Аслан холить и лелеять отцовых коней. Неделя проходит, другая, третья. А хан видит, как гарцуют кони, как переливаются их гривы, как скачут они по росным лугам, и сердце его поёт от радости.

«Ну, думает, я этого купца-чужеземца на порог не пущу. Я кормлю-пою этих коней, значит, они уже мои».

И дочка его зачастила на конюшню якобы на коней посмотреть, а сама с парня глаз не сводит, всё пытается заговорить. Даже в сиреневые одежды стала наряжаться, под цвет глаз Бий-Аслана. Да только парень на неё и не смотрит. А вот на внучку садовника, ясноглазую Алакёз нет-нет да и поглядывает.

В конце четвёртой недели приснился юноше сон. Будто идёт к нему навстречу тот старик, что коней продавал.

— Выведи прямо сейчас всех коней из конюшни. Сам садись на чёрного коня, и скачи в ту сторону, где ночь гуще и темнее. Ничего не бойся. Как начнёт светать, пересядь на белоснежного коня. Когда солнце будет в зените, пересядь на рыжего скакуна. А когда на небе загорится первая вечерняя звёздочка — сядь на коня в яблоках с сиреневой звездой во лбу. Пошлёт хан за тобой погоню, но не всадников с собаками, а львов и тигров. Но ты не бойся. Конь с сиреневой звездой спасёт тебя.

— Кто ты, добрый человек? — спросил юноша во сне.

— Я настоящий Трам-хан, — с грустью ответил старик. ­– Обманом и подлостью погонщик моего скота опоил меня оборотным зельем, выбросил меня спящего из дворца и сел на мой трон. А дочку мою сделал помощницей садовника. Своим оборотным зельем он подчинил всех моих слуг себе. Долго я искал управы на этого злодея, пока не узнал, что только конь с сиреневой звездой во лбу может спасти моё ханство от самозванца. Но не мешкай, тебе пора в путь.

Тотчас проснулся юноша. Вышел во двор, посмотрел на небо — глухая полночь. Вывел потихоньку коней, сел на вороного и поскакал в направлении, где небо было чернее воронова крыла.

Только начало светать, юноша пересел на белого коня и поскакал ещё быстрее. Остальные три жеребца следовали за ним.

В полдень он остановил взмыленного белоснежного скакуна и пересел на рыжего. От быстрой езды у него кружилась голова, но он не собирался отдыхать.

У него болела спина и дрожали ноги, когда вечернее сиреневое небо озарила маленькая звёздочка.

Бий-Аслан пересел на своего любимого коня в яблоках и только тронул поводья, как услышал страшное рычание. Это рычали пущенные по его следу львы и тигры. А за ним, подстёгивая коней, во весь опор мчались хан, его свита и даже его дочка.

Конь с сиреневой звездой во лбу внезапно преобразился. Он встал на дыбы, и звезда на его лбу засветилась ровным сиреневым светом. Лучи от этой звезды вдруг начали расти, вытягиваться, сверкая и переливаясь. Потом блеснула молния, другая, третья…

Львы и тигры зарычали пуще, заметались и сбились в кучу. Хан и его свита прибились к зверям.

Сиреневый луч, как прожектор, высветил эту рычащую и кричащую массу. Вдруг люди и животные начали уменьшаться, уменьшаться, вытянулись в ряд и один за другим пошли прямо по этому лучу, в котором вскоре растворились.

Бий-Аслан перевёл дыхание. И тут он увидел старика с серыми глазами. Тот широко улыбался, а рядом с ним стояла нежная Алакёз, потупив свои ясные глаза.

— Когда мой погонщик сверг меня обманом и хитростью, я пошёл в старую пещеру, где хранил золотые монеты, после чего пустился по миру в поисках помощи. От разных людей я узнал много хорошего о твоём отце Айтемире, о его чудесных конях, один из которых волшебный. Тогда я оделся победнее и постучал в вашу дверь. Твои родители приняли меня как достойного гостя. И я счастлив, что могу вернуть им сына, как ты вернул мне мою дочь!

Что тут долго говорить. Конечно, вы догадались, что Бий-аслан и Алакёз поженились, и у них родилось семеро детей. А у тех — свои дети, и так на многие поколения.

Вот такая история о Трам-хане, волшебном скакуне с сиреневой звездой во лбу и человеческом предательстве, которое обязательно бывает наказано. 

 Минги-Тау — карачаевское название горы Эльбрус.

 Лошади карачаевской породы немного горбоносы.

 Тулпар — крылатый конь. Так называют и быстрых скакунов.

 Манат — денежная единица ряда тюркских стран.