Kitobdan iqtiboslar Пути небесныеmuallif Иван Шмелев
Тут глубокий психологический закон, древний, как откровение: взывай, от себя уйди, – «и умирится с тобой небо и земля», как говорит Исаак Сирин.
Виктор Алексеевич чувствовал смущенье. Теперь, когда все стало ясным, он представил себе острей, чем раньше, что получил Дариньку преступно. Восторг его мутился, он страшился уловить в ее глазах… «Ваше сиятельство»…
Дайнька… все так ее называли ласково во дворце… крошку, всегда в белом, как ангельчик…
Закружись, будет еще чудесней!.. Крещение принимаю нынче… от тебя, через тебя…
Если бы рая не было, вы бы о нем и не знали. А вот чувствуете – и радуетесь.
Странный ты какой-то сегодня… – сказала Даринька, – совсем другой. И вином пахнет от тебя…
– Шампанским, милая! Хватили с адвокатом. Нельзя, сегодня день исто-ри-ческий!.. Почему? Узнаешь.
– Опять сюрприз?
– Всё сюрприз!.. – крикнул он так, что степенный кучер пошевелил затылком.
Еще сказала: «Трудный твой путь, а ты не сбивайся… Понимаешь, с тобой путь этот, всегда…» – сказала она с решимостью, положила руки ему на плечи и смотрела в глаза.
– Да-рья!.. – вскрикнул он, так называя ее впервые. – Моя Дарья!.. с тобой, всегда!.. до конца!..
– Да, да… – шептала она как в забытьи.
– Дар мне ты… как же ты выросла, вся другая!.. и прежняя. Душу твою хочу влить в себя, всю тебя!.. – повторял он, захваченный чем-то новым, что теперь видел в ней.
Это был взрыв всех чувств. Виктор Алексеевич записал в дневнике, что испытал в тот памятный день, 12 июля:
«Это было чистое, высокое чувство, и оно передалось ей. Такого я никогда не знал. Чем-то, не рассудком, постиг я, что она мне дарована. Может быть, и до „взрыва“ уже постиг, получив справку адвоката? Не знаю. „Взрыв“ раскрыл это чувство до полноты».
Эта «игра», как выяснилось потом определенно, была необходима, чтобы направить шаткие жизни наши к определенной цели, – направить «небесными путями».
Он не замечал, каким богатством одаряла она его. По его словам, он как-то получал «новые глаза», в самом мелком и скучном из земного находил значительное, и это так настраивало его, что даже в зарядившем надолго дожде осеннем и в невылазной распутице чувствовалась ему своеобразная красота. Это новое почувствовалось им не вдруг, а как бы вырастало из чего-то, не постигаемое рассудком. Только впоследствии путем духовного опыта он понял, из чего это вырастало… кому он обязан этим.
Услыхал шорох полотняной шторы и понял, что она подняла ее и смотрит в сад, – так всегда делала, говорила цветам «покойной ночи».