Перед мысленным взором Сады вставали эти минуты благодати, и она уже не делала разницы между тем, что видела, и своими воспоминаниями. В такт звукам сямисэна стоны Мацуды Эйко, исходившие из глубины ее существа, наделяли ее какой-то сверхъестественной красотой. Никогда Сада не видела, чтобы было так сыграно женское наслаждение. На экране это обычно выглядело натужно или смешно. Не говоря уже о мужских хрипах, похожих на рык диких зверей. Сада наконец поняла: эта сцена, подобно всем другим любовным сценам, была снята как религиозная церемония. И как же японская цензура могла увидеть в ней порнографию? Никто никогда не показывал любовное объятие, подобное священному обряду. Этот фильм открыл ей все величие ее любви к Китидзо. Она, после тюрьмы обратившаяся к буддизму Нитирэн, и подумать не могла, что святость может крыться в физическом наслаждении. Вот что открылось ей через сорок лет после этой истории – ее глубокий смысл. Разумеется, на экране все было приукрашено. У нее тонкая атласная кожа, у него гладкая и чистая. Музыкальная тема – четыре аккорда, повторяющихся с регулярными интервалами – добавляла фильму трагической красоты.
