Когда она надевала мне их на руку, я глядел на макушку наряженного нами куста, – тогда волей-неволей приходилось подставлять лицо летящему снегу, а он, как известно, быстрей всего тает во впадинах глаз…
Я тогда же пристыженно рассудил, что во мне только потому, наверно, сохранился запас глупого ребячества, что его не привелось израсходовать вовремя, в детстве…
«Где ты шаландаешься?» – ревниво спросила она глазами. Я ответил, что возвращаюсь с раута у голландской принцессы. Она недоуменно пожала плечом. «Ничего не поделаешь, трудно быть красивым принцем», – грустно сказал я бровями. «Не поняла», – тревожно ответила она ресницами.
Ни тогда, ни даже вот теперь я не в силах заставить себя понять, как это человек, которого ты любишь, может иметь другой вкус или взгляд на то, что самому тебе нравится…
– Она будет называться «Куда бегут гонимые»?
– Нет, иначе: «Вот пришел великан».
– Да, – горестно сказала Ирена, – пришел великан… Великан! О нас с тобой писать нельзя. Мы, дорогой мой, слишком отри
Лилия – растение невеселое: нельзя заглянуть в бело-жаркую глубину чаши этого цветка без того, чтобы не испытать тревогу за его неземную хрупкую ненадежность. Лилии очень нежные, человечные цветы, и лучше их не трогать.
