Kitobdan iqtiboslar Третье лицоmuallif Денис Драгунский
ван рядом с нею.
– Зачем? – покосилась она.
– Либо застрелить меня, либо застрелиться самой. Не бойся. Смертную казнь в прошлом году снова отменили, а церковь недавно разрешила отпевать самоубийц. Так что решай.
– Я подумаю минут пять.
– Хорошо. – Он встал, достал из кармана пачку сигарет. – А я пока пойду покурю на террасе.
– Кури здесь, – сказала она.
2 kishiga yoqdi
объяснил, что сериалы скорее слушают, чем смотрят. Это вам не прокатный фильм, где вы загнали зрителя в зал, погасили свет, закрыли двери – и он волей-неволей вынужден пялиться в экран и переваривать ваши паузы, умолчания, лаконизмы и прочие красоты подтекста. А вот когда человек смотрит сериал, он может отойти за чайником, отвернуться, чтобы взять из холодильника пиво, и т. д. В общем, сериалы «смотрят спиной», если можно так выразиться. Поэтому надо поменьше играть лицом и жестом, а побольше говорить. Далее, в диалогах нужно все время напоминать зрителю о том, что было раньше, потому что не все смотрят с самого начала, а кто-то может пропустить серию и не должен от этого потеряться в сюжете.
1 kishiga yoqdi
Тут признак простой и ясный: когда вы в уме вдруг, ни с того ни с сего, начинаете убеждать себя, что «в наших отношениях все в порядке, все хорошо, на мелочи не надо обращать внимания, на самом-то деле мы любим друг друга» и все такое прочее… Вот тут лучше повесить шляпу обратно на вешалку и остаться дома. Так будет милосерднее – и к самому себе, и к вашему партнеру.
1 kishiga yoqdi
Но это еще ничего, не страшно! Я видел один переводной иностранный роман, где герой – русский человек – цитировал «известные стихи нашего знаменитого поэта»:
Я был когда-то сильно в вас влюблен,
Из сердца это чувство не ушло,
Но не хочу, чтоб сей тревожный сон
Печалил ваше нежное чело.
Была моя влюбленность молчалива,
застенчива, беспомощна, ревнива.
Я был влюблен настолько горячо,
Как вряд ли кто-то влюбится еще!
1 kishiga yoqdi
Наша жизнь – это бесплодная тоска по поводу неправильного выбора».
– Нет. Простить не смогу. У меня не было ничего лучше вас. А вы меня в щечку чмокнули и уехали.
– О чем в своей жизни ты больше всего жалеешь перед моей смертью? – спросила Вера Мефодьевна однажды.
Был май месяц, ей едва исполнилось семьдесят.
– Странный вопрос, – удивилась Дашенька. – Мне еще не скоро умирать. Я надеюсь.
– Перед моей смертью, я же сказала!
– Тем более странно. Это тот, кто умирает, сам должен жалеть о своей жизни. Я-то тут при чем? Или надо было вас о чем-то выспросить?
– Да ерунда. Проехали.
– Постойте, а вы что, умирать собрались?
– Неважно, – ответила Вера Мефодьевна. – Хотя похоже. Ладно, черт с ним.
– Погодите, я сейчас, – сказала Дашенька и выбежала из дома.
– Пастернак умирает! – крикнула Дашенька.
– Туда и дорога! – Потапов затянулся и сплюнул, показав железные зубы.
– Вы что? – Дашенька всплеснула руками и заплакала.
– Обклеветал, понимаешь, советскую власть за чужие деньги, – сурово сказал Потапов. – Напастерначил, понимаешь, а я, значит, горевать по ём должен?
Вера Мефодьевна лежала спиной и затылком на трех подушках мал мала меньше, а под левой щекой у нее была вышитая болгарским крестом думочка: котенок играет с анютиными глазками. Накрыта она была синим стеганым одеялом в пододеяльнике с прошвами.
Всего полторы сотни лет ему было, когда Верочка впервые начала помнить себя, а родилась она в девяностом году.