Kitobdan iqtiboslar Гоголианаmuallif Владислав Отрошенко
Теперь, наконец, мы можем дать точное описание гоголевского рая. Он выглядит так:
Гоголь вечно едет в Вечный город по нескончаемой дороге.
2 kishiga yoqdi
Эта книжечка вышла, стало быть, где-нибудь сидит же на белом свете и читатель ее.
Когда же Овер прикоснулся к его телу клистирной трубкой, Гоголь, по свидетельству Погодина, “закричал самым жалобным, раздирающим голосом: «Оставьте меня, не мучьте меня!»”
явился в ту минуту его неукротимому воображению, которое вдруг очнулось ото сна и, словно раненый великан, обрело удвоенную способность двигать любые громады
Болезни Гоголя со временем усложнялись. По мере того, как поэма “Мертвые души” завладевала всем его существом, болезни становились всё более необычными – такими, что для их описания требовались не медицинские термины, а поэтические образы, словно непобедимая сила искусства, которую излучало главное творение жизни, волшебно преображала все недуги, преследовавшие автора.
Если говорить прямо, Гоголь предпочел свою смерть смерти поэмы, опасаясь, что в минуту слабости он может одержать непоправимую победу над ней, выпустив в свет второй том, жадно ожидаемый друзьями, знакомыми, журналистами, дамами, публикой. В ночь, когда Гоголь разбудил своего мальчика-слугу Семена Григорьева и отправил его на верхний этаж отодвинуть заслонку печной трубы, он решился быть побежденным.
Воля творца и воля творения столкнулись в борьбе за сами границы творения. Творение не желало твориться за пределами первого тома. Творец же не желал оставлять творение, ставшее его жизнью, без дальнейшего расширения. Исходом этого противостояния могла быть только смерть – либо творения, либо творца.
Он сам свидетельствовал о том, что даже проницательный Пушкин до конца не понял главное свойство его таланта – извлекать образы из себя самого.
Впрочем, если бы кто-то и взял на себя благородный (но, скорее всего, тщетный) труд как-нибудь загладить перед немцами несомненную вину Гоголя, то этот кто-то должен был бы осторожно и учтиво, самым тихим голосом, осознавая всю сложность своего положения, высказаться в том духе, что Гоголь вовсе не потому не любил Германию и немцев, что испытывал к ним какую-то изначальную враждебность, а потому что вдруг слишком сильно полюбил другую страну и нацию: Италию и итальянцев. “Как показались мне гадки немцы после италианцев, немцы со всею их мелкою честностью и эгоизмом!” – писал он в 1838 году Марии Балабиной.
В самом деле, каким сказочным великодушием должны обладать немцы, чтобы простить Гоголю такие, например, суждения: “По мне, Германия есть не что другое, как самая неблаговонная отрыжка гадчайшего табаку и мерзейшего пива”. Или такие жалобы: “Опять я увижу эту подлую Германию, гадкую, запачканную и закопченную табачищем…”