Другой человек — это другой человек, ты его никогда не поймешь. И только в книге ты можешь этим другим стать сам, влезть в чужую шкуру, посмотреть чужими глазами.
Работа, этот внешний смысл жизни, наложенный на нее, как гипс на сломанную ногу, помогает как-то переваливать из одного дня в другой. А еще она дает чувство, что ты все-таки не совсем напрасно болтаешься меж людей, а приносишь какую-то пользу.
Жизнь кончилась — началась память. Память! Она всегда приукрашивает человека или, наоборот, чересчур очерняет. Память изобилует лакунами, а иногда хранит то, чего и не было вовсе. Иными словами, она — тоже искусство
Если у тебя есть решение, самое трудное — сохранить его, когда против тот, кого ты любишь.
Если у тебя есть решение, самое нужное — сохранить его, когда против тот, кого ты любишь. Иначе — понятно, что будет. Исчезнет космос, неб
выбора на самом деле не существует. На все вопросы, которые встают перед нами, ответы уже есть: они внутри нас, заложены нашим прошлым, каждым прожитым днем, каждым событием жизни. Решение нельзя принять — его можно только обнаружить.
Исчезнет космос, небо спрячется от взглядов под тощими, как больничное одеяло, облаками: серенькое небо, скучное, будто и не знавшее никаких метеоритов никогда
За окном сумрачные улицы, сумрачные дома и нет горизонта. Челябинск после телепередач «Наша Раша» стал каким-то не настоящим, а фольклорным городом — анекдотичным и страшным одновременно. «Челябинские бабки настолько суровы, что в автобусе им уступает место даже водитель
Наверное, это они, бабки-ведьмы, наколдовали так, что не было в сумрачном городе ни зимы, ни лета, ни осени, а только два сезона сменяли друг друга: время, когда пыль, и время, когда грязь.
И это отец вытряхивал меня из задубелой шубы, когда я возвращалась из ледового городка, однажды придя (семейный фольклор сохранил гиперболу) «с полной шапкой крови». И опять же он засыпал пробоину в моей башке стрептоцидом, приговаривая: «Вот, Ирка, был бы мозг — было бы сотрясение».
