Onlayn kitobni bepul oʻqing: ta muallif  Магическая фармакология: ГОСТы, налоги и один влюбленный оборотень

Маргарита Кирова

Оглавление

Глава 1. Чужие руки пахнут полынью

Сначала Марина решила, что склад снова затопило.

Во рту стоял вкус мокрой бумаги, старой пыли и чего-то горького, аптечного. Горло саднило, словно она всю ночь спорила с комиссией, хотя комиссий в её жизни хватило бы и без ночных репетиций. Где-то рядом потрескивало пламя. Не электрический щиток. Не аварийная лампа. Настоящий огонь.

Она открыла глаза.

Потолок был низкий, тёмный, с балкой поперёк. На балке висели пучки трав. Сухие стебли качались в сквозняке, и от них шёл терпкий запах полыни, пепла и мышиного холода. Не больничная палата. Не её квартира с жёлтыми обоями и чайником, который давно надо было заменить. Не кладовая аптеки, где три дня назад она последний раз стояла с опечатанной дверью за спиной.

Чужая комната.

Чужая кровать.

Чужие руки на одеяле.

Марина уставилась на пальцы. Тонкие, бледные, с обломанными ногтями. На безымянном пальце — тёмный след от кольца. Самого кольца не было. Кожа пахла не её кремом для рук, а дымом, луком и какими-то травами, которые въедались глубже мыла.

Она медленно села.

Комната качнулась. В висках ударило. Под ребрами что-то потянуло болезненно, как после долгой температуры. Марина зажмурилась, посчитала до пяти, потом до десяти. Открыла глаза снова.

Ничего не изменилось.

На стене висело мутное зеркало в деревянной раме. До него было три шага. Или целая жизнь, если смотреть честно. Марина заставила себя встать. Пол оказался ледяным. Доски скрипнули под босыми ступнями, и за дверью сразу стихли голоса.

До этого они говорили громко.

— Очнулась, что ли? — спросила женщина. Голос низкий, неприятно любопытный. — Я же говорила, горячка её не возьмёт. Таких земля долго выпихивает.

— Тише, Аграфена, — пробормотал мужчина. — Не при больной.

— При какой больной? При должнице.

Марина дошла до зеркала.

Из мутного стекла на неё смотрела женщина лет тридцати пяти, может, чуть моложе, может, старше — голод и болезнь не оставляли возрасту честных границ. Острые скулы. Тёмные круги под глазами. Русые волосы спутаны, стянуты чёрной лентой. Губы пересохли. Лицо незнакомое, но не пустое. В нём было что-то сдержанное, замкнутое, упрямое.

Тело покачнулось, и Марина ухватилась за край стола.

— Так, — сказала она вслух.

Голос оказался хриплым. Чужим. Но интонация была её. Та самая, от которой молодые провизоры на складе переставали спорить и начинали искать накладные.

— Так, — повторила она тише.

Паника стояла близко, почти под кожей. Стоило отпустить контроль — и она поднимется. Марина много лет работала там, где паника стоила людям здоровья. Сначала дыхание. Потом осмотр. Потом факты.

Факт первый: она не дома.

Факт второй: тело не её.

Факт третий: за дверью люди, и они знают больше.

Факт четвёртый: пить хочется сильнее, чем кричать.

Она нашла на столе глиняную кружку. Вода пахла железом, но была водой. Марина выпила мелкими глотками, морщась от боли в горле. Потом повернулась к двери.

— Войдите.

За дверью возня оборвалась. Кто-то охнул. Кто-то пробормотал молитву.

Дверь открылась первой женщина — широкая, румяная, с руками, привыкшими месить тесто и раздавать подзатыльники. За ней протиснулся маленький сухой мужчина в сером кафтане, прижавший к груди кожаную папку. Третьим вошёл рыжебородый тип с таким выражением лица, какое бывает у людей, которые уже мысленно продали ваш шкаф и теперь раздражены тем, что вы на нём сидите.

Женщина перекрестилась странным движением — двумя пальцами к горлу, потом к виску.

— Лидия, — сказала она. — Ну и видок у тебя.

Марина отметила имя. Лидия.

— Воды ещё, — сказала она.

Женщина хмыкнула, но налила из кувшина. Марина взяла кружку обеими руками, чтобы никто не заметил дрожь.

— Сколько я была без сознания?

Маленький мужчина с папкой моргнул.

— Три дня, госпожа Радомирская.

Радомирская. Вдова, судя по ленте и следу от кольца.

— Причина?

Все трое переглянулись.

— Горячка, — сказал мужчина неуверенно. — После обморока у лавки.

— Не горячка, а наказание, — буркнул рыжебородый. — Долги не любят, когда от них падают в обморок.

Марина посмотрела на него.

Обычно после такого взгляда сотрудники вспоминали, что инструкции существуют не для украшения стенда. Рыжебородый не вспомнил ничего, но слегка выпрямился.

— Вы кто?

— Тимон Ларь. Кредитор покойного вашего мужа.

Покойного. Мужа.

Марина не дала лицу измениться.

— Сумма?

Тимон моргнул, будто ожидал слёз, криков или падения на колени. Не получил ничего из списка и растерялся.

— С процентами?

— Сначала основная. Потом проценты. Потом штрафы. Отдельно.

Маленький мужчина с папкой вдруг оживился. Бумаги для него были родной средой.

— Если позволите, я писарь Нестор. Я принёс опись имущества и уведомление о недоимке. Также акт о состоянии лавки травника, перешедшей вам после смерти супруга, мастера Олега Радомирского.

— Лавки травника, — повторила Марина.

Аграфена, если её так назвали, прищурилась.

— Что, и это забыла?

Марина могла сказать, что не забыла. Могла сказать, что помнит плохо. Могла начать задавать лишние вопросы. Но пока лучше всего работала простая версия: болезнь, слабость, деловой тон.

— После трёх дней без сознания мне нужны факты, а не упрёки. Сядьте.

Стульев в комнате не хватало, поэтому не сел никто. Но порядок разговора изменился. И это имело значение.

Нестор раскрыл папку. Бумаги зашелестели. Почерк на них был неровный, с завитками, но Марина неожиданно прочитала всё. Новый мозг или магия мира, где вдовы владеют лавками травника. Хорошо. Одной проблемой меньше.

Проблем оставалось достаточно.

Дом заложен частично. Лавка обременена долгом. Налоговая недоимка за два квартала. Товары в лавке не оценены, часть испорчена. Покойный муж числится участником незавершённого следствия по незаконному обороту редких ингредиентов. Вдова Лидия Радомирская — под надзором до закрытия дела.

Марина слушала, не перебивая. Только кружка медленно пустела в её руках.

Наконец она сказала:

— Ключи от лавки у кого?

Тимон фыркнул.

— Вам бы о похоронах вспомнить, о муже, о душе, а вы ключи.

— Муж уже похоронен?

Пауза.

— На третий день после смерти, — ответил Нестор.

— Значит, это не срочное. Ключи.

Аграфена неожиданно усмехнулась. Не тепло. Но с интересом.

— У меня один. Твой покойник оставлял, когда напивался до дверей. Второй, говорят, у следователя. Третий должен быть у тебя.

— У следователя?

Нестор торопливо полез в бумаги.

— Следователь Савелий Руд. Он вёл дело по смерти мастера Радомирского и осматривал лавку после… после происшествия.

Имя легло в комнату тяжело. Даже Аграфена перестала улыбаться.

— Почему следователь забрал ключ?

— Потому что твой муж, упокой тёмные земли его упрямую голову, умер не от старости, — сказала Аграфена. — А когда травник умирает с пеной на губах среди собственных склянок, к нему приходит Руд. И лучше бы он не приходил.

Марина опустила взгляд на свои чужие руки.

Аптека. Травник. Смерть от возможного отравления. Долги. Надзор. Лавка с неизвестным ассортиментом.

Где-то внутри, под ужасом и слабостью, шевельнулась странная сухая злость. Не яркая, не горячая. Рабочая.

Её уже однажды пытались похоронить под бумагами. Прежняя жизнь закончилась не смертью, а дверью, которую перед ней закрыли с формулировкой «утрата доверия». Марина помнила белый кабинет, лица комиссии, чужую ошибку в журнале температурного режима, подпись начальника, который никогда не спускался на склад, но отлично умел искать виноватых ниже себя.

Она не умерла тогда.

Похоже, и сейчас не собиралась.

— Мне нужны, — сказала она, — опись лавки, список долгов, налоговые требования, сведения о товаре и ключи. До вечера.

Тимон нахмурился.

— Ты в своём уме, Лидия?

Марина посмотрела прямо.

— Вероятно, впервые за долгое время.

Он открыл рот, но Аграфена вдруг засмеялась. Коротко, с хрипотцой.

— А вот это уже что-то новенькое.

Нестор осторожно протянул часть бумаг. Тимон прижал свою расписку к груди.

— Долг никуда не денется.

— Очень хорошо, — сказала Марина. — Значит, я успею его посчитать.

Рыжебородый оскорбился до красноты. Но спорить с женщиной, которая сидела бледная как простыня и требовала арифметику вместо жалости, оказалось неудобно. Он буркнул что-то про сроки, суд и опись сундуков, потом вышел.

Нестор оставил уведомления и обещал принести копию акта. Аграфена задержалась.

Она стояла у двери, глядя на Марину, словно пыталась выбрать между жалостью и подозрением. Жалость проиграла.

— Ты и правда не помнишь?

— Помню достаточно, чтобы понимать: денег нет, лавка есть, город не любит вдов с долгами.

— Город вообще мало кого любит.

— Прекрасно. Значит, взаимности от меня не ждут.

Аграфена снова хмыкнула.

— Лавка твоя на Нижней улице. Зелёная дверь. Если за ночь не растащили всё, что осталось. Я принесу ключ после обеда. И хлеба. Ты выглядишь, словно тебя ветром можно в печную трубу затянуть.

— Спасибо.

Слово вышло непривычно мягко. Женщина будто не ожидала. Дёрнула плечом.

— Не благодари заранее. Я беру за хлеб.

Когда дверь закрылась, комната стала тише. Марина прислонилась к столу и позволила себе один долгий вдох. Потом другой.

На столе лежали бумаги. В углу стоял сундук. На подоконнике чернела засохшая герань в треснувшем горшке. За мутным стеклом медленно падал снег, хотя в комнате пахло осенью и болезнью.

Она села и разложила документы по кучкам.

Долги. Налоги. Имущество. Следствие. Лавка.

Пальцы дрожали. Она прижала ладонь к столу.

— Паниковать будем позже, — сказала она пустой комнате.

Пустая комната не возразила.

Через час она нашла в нижнем ящике стола связку писем. Большинство были счета, напоминания, грубые записки. Но одно лежало отдельно, под сухими лепестками. На плотной бумаге, сложенной вчетверо. Печать сломана.

Марина раскрыла.

Почерк был женский, нервный, с нажимом.

«Если со мной что-то случится, не верьте Олегу. Он носит товар в старую лабораторию. Я нашла дверь, но не знаю, как её открыть. Руд должен увидеть книги. Не отдавайте печати гильдии».

Подписи не было.

Только внизу, у самого края, тёмное пятно. Не чернила. Старое бурое пятно, похожее на кровь.

Марина долго смотрела на письмо.

За окном проехала телега, скрип колёс потонул в снегу. Где-то в доме что-то стукнуло. Травы под потолком тихо шуршали, как если бы кто-то невидимый перебирал сухие листья.

Внизу, под письмом, лежал официальный акт дознания.

Марина перевернула страницу.

«Следователь по особым делам Сухолесья Савелий Руд».

Подпись была резкая, угловатая. Такая подпись не просила места на бумаге. Она его занимала.

Марина провела пальцем над чернилами, не касаясь.

— Хорошо, Савелий Руд, — сказала она. — Начнём с вас.

И впервые с момента пробуждения ей стало не страшно, а холодно интересно.

Опаснее страха.

Глава 2. Лавка, которую проще сжечь

Ключ Аграфена принесла вместе с хлебом, узелком соли и мнением, которого у неё никто не спрашивал.

— Лавку лучше продать, — сказала она с порога. — Если найдётся дурак купить. А если не найдётся, сдать под склад. Или сжечь ночью да сказать, что молния ударила.

— Сейчас зима.

— В Сухолесье молнии бьют, когда им скучно.

Марина натягивала чужое платье перед треснутым зеркалом. Платье было чёрное, вдовье, узкое в груди и слишком длинное в подоле. Оно пахло сундуком и чужой тоской. Марина затянула пояс, проверила, можно ли свободно двигать руками, и только потом взяла хлеб.

— Сжигать заложенное имущество невыгодно.

Аграфена остановилась с таким видом, будто услышала от покойника жалобу на соль.

— Ты раньше так не говорила.

— Раньше я, видимо, плохо считала.

— Раньше ты почти не говорила.

Вот это уже полезнее. Марина отломила кусок хлеба. Тёплый, плотный, с кислинкой. Желудок сжался от голода так резко, что пришлось замолчать и прожевать медленно, иначе она бы опозорилась.

Аграфена смотрела пристально.

— Не помнишь его?

— Кого?

— Мужа.

Марина взяла ещё кусок, чтобы выиграть время. Врать крупно она не любила. Врать мелко, когда без этого нельзя, умела.

— Помню обрывками.

— Значит, милость всё-таки есть.

— Он был плохим человеком?

— Он был человеком, после которого в доме становилось холоднее. Хватит тебе?

Марина кивнула.

Хватит. Пока.

До Нижней улицы они шли вдвоём. Аграфена решила проводить её без обсуждения, а Марина не стала отказываться. Тело Лидии ещё было слабым. Ноги дрожали после каждого десятка шагов, дыхание быстро сбивалось, холод забирался под платье и кусал колени.

Сухолесье оказалось городком из серого камня, тёмного дерева и упрямых крыш, согнутых под снегом. Улицы были узкие, с водосточными канавками по краям. Из труб поднимался дым. Пахло мокрой шерстью, печами, конским навозом и хлебом из корзины Аграфены. Люди оборачивались.

Не все. Только почти все.

Марина ловила взгляды: любопытные, неприязненные, осторожные. Кто-то шепнул: «Радомирская». Кто-то перекрестился тем же странным жестом к горлу и виску. Двое мальчишек перестали кидаться снегом, пока она проходила мимо.

— Боятся? — спросила Марина тихо.

— Тебя? — Аграфена фыркнула. — Не льсти себе. Твоего мужа боялись. Тебя не понимали. Это почти хуже.

— Почему?

— Когда человека боятся, знают, куда от него бежать. Когда не понимают, стоят рядом и ждут, что из него вылезет.

Лавка стояла между сапожником и закрытой красильней. Зелёная дверь облупилась, вывеска висела криво: «Травы и снадобья мастера Радомирского». Ни имени Лидии, ни вдовьей отметки. На ставне кто-то выцарапал ножом неприличное слово, закрашенное кое-как.

Марина вставила ключ.

Замок не хотел проворачиваться. Она надавила, почувствовала боль в пальцах, но упрямство оказалось сильнее ржавчины. Дверь открылась.

Запах ударил сразу.

Не уютная травная лавка из открыток. Не сухая мята, не лавандовые мешочки, не романтическая пыль на полках.

Гниль.

Кислая настойка. Прогорклое масло. Сырость. Старая мышиная моча. Что-то сладковатое, химическое и очень неправильное.

Марина замерла на пороге.

Аграфена за её спиной сказала:

— Ну? Я же говорила. Сжечь проще.

— Не проще, — ответила Марина. — Просто быстрее.

Она вошла.

В лавке было темно. Ставни закрыты, стекло мутное. На прилавке стояли склянки без подписей. На полу валялись сухие листья, корни, обрывки бумаги. За прилавком — шкафы до потолка, ящики, связки трав, ступки. В углу — медная перегонная штука, похожая на самогонный аппарат, который женили на алхимическом кошмаре. Над всем этим висела пыль.

Марина подошла к ближайшей полке, взяла склянку. Жидкость внутри была буро-зелёной, с хлопьями. На горлышке — засохший налёт. Этикетки нет.

Она поставила склянку на прилавок.

Взяла вторую. Этикетка есть, но чернила расплылись. «От живота». От какого живота, чьего возраста, сколько капель, внутрь или на живот, до еды или после — тишина.

Третья. Масло с плесенью.

Четвёртая. Порошок, в котором шевельнулось что-то маленькое и живое.

Марина медленно закрыла глаза.

— Лидия? — осторожно спросила Аграфена.

— Мне нужен таз, кипяток, щёлок или мыло, чистые тряпки, пустые корзины, мел, бумага и человек, который будет писать.

— Зачем?

— Потому что если я сейчас начну кричать, пользы будет меньше.

Из-за задней двери что-то грохнуло.

Аграфена резко повернулась.

— Кто там?

Ответом стал тонкий писк.

Марина обошла прилавок и открыла дверь в подсобку. Там, среди мешков и поломанных ящиков, стояла девочка лет четырнадцати. Худая, тёмноглазая, с коротко обрезанными волосами и лицом человека, который слишком рано понял цену чужой доброты. В руках она держала банку с сушёными ягодами.

— Я не крала, — сказала девочка сразу. — Они мышами погрызены.

— Имя?

— Ника.

— Ты здесь работаешь?

— Помогала мастеру. Потом госпоже. Иногда. За еду.

Аграфена упёрла руки в бока.

— Ах ты мелкая сорока. Я думала, ты после похорон сбежала.

— Я и сбежала. Потом есть захотела.

Марина посмотрела на банку. На ягоды. На девочку.

— Банку выбросить. Ягоды тоже.

Ника прижала добычу к груди.

— Они нормальные.

— Нет. На них следы мышей и плесень. Если хочешь отравиться, сделай это не в моей лавке.

«Моей» прозвучало неожиданно. Марина сама услышала.

Ника тоже. Прищурилась.

— Вы раньше не выбрасывали.

— Значит, зря.

— Мастер говорил, плесень даёт силу.

— Мастер умер?

Девочка захлопнула рот.

Аграфена кашлянула, пряча смешок. Марина не улыбнулась. Ей было не смешно.

— Слушай внимательно, Ника. Здесь останется только то, что можно опознать, проверить и безопасно использовать. Всё остальное уйдёт в брак.

— В куда?

— В мусор. Но с записью.

— Мусор с записью?

— Особенно мусор с записью.

Ника посмотрела на Аграфену. Та развела руками.

— Я предупреждала, горячка людей меняет.

Они начали с окна.

Когда ставни распахнулись, зимний свет вошёл в лавку не благословением, а обвинением. Он показал всё: пыль на полках, пятна на полу, паутину в углах, засохшие потёки на столе для приготовления, грязные ножи, ступку с остатками чёрной массы, мешки без бирок.

Марина распределила задачи. Аграфена сходила за кипятком и мылом, ворча, что булочная не прачечная. Ника получила мел и приказ нумеровать каждую полку. Марина нашла старую книгу учёта. Последние записи в ней были бессмысленными: «три пучка», «синяя настойка», «для купца», «ночью». От такого хотелось ударить покойного мастера Радомирского по затылку. Желательно справочником.

Через два часа у двери стояли четыре корзины.

Первая: точно испорчено.

Вторая: неизвестно, требует проверки.

Третья: тара на промывку.

Четвёртая: условно годное сырьё.

— Это половина лавки, — сказала Ника, когда Марина вынесла очередной мешок.

— Нет. Это половина проблемы.

— А если люди придут?

— Скажем правду.

Девочка поперхнулась.

— Покупателям?

— Им особенно.

Первый покупатель пришёл ближе к вечеру, когда у Марины гудели ноги, а пальцы пахли мылом, плесенью и горькими корнями. Это была молодая женщина в старом платке. На руках у неё висел мальчик лет пяти, красный от жара. Он дышал часто, губы пересохли.

— Мне настойку мастера Олега, — выпалила женщина. — Ту, что от огневицы. Он давал раньше. Три ложки, и ребёнок спит.

Марина почувствовала, как внутри всё стало ровно и холодно.

— Когда началась температура?

— Вчера к ночи. Сегодня горит. Дайте скорее.

— Что уже давали?

— Остаток старой настойки. Ложку утром. Потом ещё одну.

Марина протянула руки.

— Можно?

Женщина отступила, прижимая ребёнка.

— Вы же вдова.

— Да. И сейчас я единственный человек в этой комнате, который спрашивает дозу, а не хватает первую попавшуюся бутылку.

Женщина замерла.

Аграфена, стоявшая у двери с ведром, неожиданно сказала:

— Дай ей мальца, Даша. Хуже прежнего мастера она не сделает. Тот вообще на глаз лил.

Это доверие было сомнительное, но полезное.

Марина проверила мальчика, как могла: кожа, дыхание, глаза, живот, сыпь. Спросила про стул, воду, озноб. Женщина краснела, отвечала, путалась. Ника слушала с открытым ртом.

Настойка мастера Олега нашлась на полке. Без даты. Пахла спиртом, горькой травой и чем-то раздражающим. Марина отставила её подальше.

— Этого больше не давать.

— Но он же спал после неё.

— Потому что она валит с ног. Это не лечение.

— А что делать?

Марина взяла из условно годной корзины беловатую сушёную траву, которую Ника назвала холодницей. Запах был свежий, немного огуречный, без гнили. Простое охлаждающее средство. Она не знала этот мир, но знала принцип: не навреди, вода, наблюдение, мягкое действие, никаких ударных доз неизвестного состава.

Она приготовила слабый настой, записала: имя ребёнка, возраст, симптомы, время, что давали до этого. Ника писала медленно, высунув кончик языка.

— Поить маленькими глотками, — сказала Марина. — Не кутать. Комнату проветрить. Если начнёт задыхаться, появится сыпь или не проснётся нормально — сразу ко мне. Через два часа вернуться или прислать кого-то сказать, как он.

Даша смотрела на неё, словно та говорила на языке налоговых требований.

— А сколько платить?

Марина устала так, что хотела сесть прямо на пол.

— Медяк. И принести старую настойку, если дома ещё есть.

— Чтобы продали кому другому?

— Чтобы выбросить.

Даша ахнула. Ника тоже. Аграфена удовлетворённо хмыкнула.

— Горячка точно мозги переставила.

Когда женщина ушла, лавка стала ещё тише. На прилавке стоял первый медяк. Маленький, тусклый, с потёртым гербом.

Марина взяла его и положила в пустую коробку.

— Это касса? — спросила Ника.

— Это начало кассы.

— А если мальчик помрёт?

Марина посмотрела на дверь.

Этот вопрос был честным. В прежней жизни его задавали иначе: «Вы понимаете риски?», «Кто подписал отпуск?», «Почему не предусмотрели?» Здесь он звучал тонким девичьим голосом среди мокрых тряпок и гнилых настоек.

— Тогда мы будем знать, что сделали всё, что могли безопасно сделать. И запишем всё. Чтобы в следующий раз понимать больше.

— А если не помрёт?

— Тоже запишем.

Ника кивнула, будто это было заклинание.

К вечеру у Марины темнело в глазах. Аграфена заставила её съесть похлёбку, принесённую из булочной, и пригрозила ударить ложкой, если та начнёт спорить с едой. Ника устроилась на полу, перебирая пустые склянки. В печке потрескивали щепки. Лавка всё ещё пахла ужасно, но под гнилью уже проступало мыло.

Почти победа.

Потом в дверь постучали.

Не робко, как покупатель. Не кулаком, как кредитор. Два удара. Пауза. Ещё один.

Аграфена перестала жевать.

Ника быстро встала.

Марина вытерла руки о фартук.

— Мы закрыты.

Дверь открылась.

На пороге стоял мужчина в тёмном дорожном плаще, присыпанном снегом. Высокий. Плечистый. Не красивый в мягком смысле — скорее собранный из линий, которые не спрашивают разрешения. Тёмные волосы у висков были влажными. На левой брови тонкий старый шрам рассекал кожу, словно кто-то когда-то пытался стереть его взгляд и не справился.

Глаза казались серыми. Потом он шагнул ближе, и Марина увидела в них жёлтый отблеск.

В лавке стало очень тихо.

Мужчина снял перчатку. Медленно. Так, что этот простой жест почему-то заставил Нику отступить к стене.

— Госпожа Радомирская, — сказал он.

Голос низкий, ровный. Не громкий. От этого опаснее.

— Следователь Руд, — ответила Марина, хотя никто его не представил.

Он посмотрел на корзины у двери. На выброшенные травы. На чистые склянки. На книгу учёта, раскрытую на первом заполненном листе.

Потом на неё.

— Объясните, — сказал он, — с чего это вы вдруг начали разбираться в ядах.

Аграфена тихо выругалась себе под нос.

Марина почувствовала усталость, боль в ногах, страх, который не хотел называться страхом. И ещё раздражение. Оно поднялось первым.

— Добрый вечер тоже подойдёт для начала, следователь.

Шрам над его бровью едва заметно дрогнул.

Не улыбка. Но что-то рядом.

— У нас в Сухолесье вечера редко бывают добрыми.

— Тогда вам особенно стоит тренироваться.

Он вошёл без приглашения. Снег с его сапог растаял на только что вымытом полу.

Марина посмотрела вниз.

— Пол я мыла два часа.

— А лавку ваш муж пачкал несколько лет.

— Муж умер. Пол остался.

Секунду он молчал.

Потом медленно закрыл дверь за собой.

Глава 3. Следователь с волчьими глазами

Савелий Руд не спешил.

Люди, которым есть куда торопиться, обычно шумят. Скрипят сапогами, бросают перчатки, требуют стул, место, ответы, уважение. Следователь Руд вошёл в лавку, словно место само должно было понять, как ему стоять вокруг него. Он осмотрел полки, корзины, печь, прилавок, мокрые тряпки у ведра, потом задержался взглядом на Нике.

Девочка тут же нашла важное дело в подсобке и исчезла.

Аграфена осталась. Скрестила руки на груди. Широкая, хлебная, упрямая. Хорошая женщина, решила Марина. Не мягкая. Мягкие в таких городках быстро становятся удобными.

— Госпожа Крупина, — сказал Савелий, не поворачивая головы. — Вам домой.

— А если не пойду?

— Тогда будете свидетелем официального осмотра.

— И что?

— Потом три раза явитесь в канцелярию, подпишете протокол, выслушаете писаря Нестора, дадите показания под печать и заплатите штраф за оскорбление следствия, потому что до конца второго часа непременно назовёте меня ощипанным волком.

Аграфена прищурилась.

— Я бы сказала «облезлым».

— В протоколе разница несущественна.

Марина не удержалась. В уголке рта что-то дрогнуло.

Савелий заметил. Быстро, как хищная птица замечает движение в траве. Взгляд скользнул к её губам и сразу вернулся к глазам.

Аграфена фыркнула.

— Ладно. Но если она опять упадёт, я приду и буду шуметь.

— Вы и без повода это делаете.

— Зато город знает, что жив.

Она забрала пустое ведро, бросила Марине: «Запрись после него» — и вышла. Дверь закрылась. В лавке остались Марина, следователь и запах мокрой шерсти, который появился неясно откуда. Не от плаща. От него самого, подумала Марина. Тёплый, звериный, но не грязный. Лес после снега. Сухая хвоя. Кожа.

Она тут же разозлилась на себя за такие наблюдения.

— Ника, — позвала она, не отводя взгляда от Савелия. — Останься в подсобке, но дверь не закрывай.

— Я уже там, — пискнули из-за стены.

— И ничего не трогай грязными руками.

— Они чистые!

— Тогда не трогай чистыми.

Савелий чуть наклонил голову.

— Вы распоряжаетесь иначе.

— Чем кто?

— Чем раньше.

Опасный вопрос. Марина взяла книгу учёта и положила перед ним на прилавок.

— После горячки люди иногда пересматривают отношение к грязи.

— К грязи, — повторил он.

— К ней, к плесени, к неизвестным жидкостям в склянках без подписей. Хотите полный список? Я начала его составлять.

— Я хочу понять, почему вы уничтожаете возможные улики.

Марина замерла.

Вот теперь разговор стал настоящим.

— Испорченные травы и протухшие настойки угрожают покупателям.

— А также могут объяснить смерть вашего мужа.

— Могли. Если бы были описаны, опечатаны и изъяты вовремя. Насколько я понимаю, смерть произошла не сегодня.

Его лицо почти не изменилось. Только глаза стали внимательнее.

— Вы помните дату?

— Я помню бумаги.

— Удобно.

— Неудобно как раз то, что в этих бумагах нет нормального акта изъятия содержимого лавки.

Савелий снял вторую перчатку. Пальцы у него были сильные, с короткими ногтями, на костяшках — старые белые следы. Он положил перчатки на прилавок, аккуратно, рядом с книгой. Почему-то этот порядок не успокаивал.

— Вы обвиняете следствие в халатности?

— Я задаю вопрос.

— В вашем положении вопросы опасны.

— В моём положении опасно пить из любой склянки в этой лавке. Остальное пока терпимо.

Из подсобки донеслось тихое «ой». То ли Ника ударилась, то ли оценила наглость.

Савелий молчал. Марина впервые заметила, что он почти не моргает, когда слушает. Неприятная привычка. Словно он не просто слышал слова, а снимал с них кожу.

— Осмотр проводился после смерти мастера Радомирского, — сказал он наконец. — Часть материалов изъята. Часть оставлена, потому что вдова возражала против полного закрытия лавки.

Марина не знала, возражала ли настоящая Лидия. Возможно. Возможно, ей было страшно остаться без последнего источника денег. Возможно, она уже что-то искала.

— Вдова была в состоянии оценить риск?

— Тогда вы утверждали, что да.

Марина медленно вдохнула.

— После горячки я утверждаю иное.

Он подошёл к первой корзине. Наклонился, не касаясь, вдохнул. Почти незаметно сморщил нос.

— Это в брак?

— Да.

— Половина ещё пригодна.

— Для чего? Для убийства соседей?

— Для опытного травника.

— Опытный травник подписывает сырьё.

Савелий посмотрел на неё через плечо.

— Ваш муж не подписывал.

— Мой муж мёртв, следователь. И чем дальше я смотрю на его работу, тем меньше удивляюсь.

Слова вышли резче, чем нужно. Но сожаления не было. В комнате будто что-то сдвинулось. Савелий выпрямился. Его взгляд задержался на чёрной ленте в её волосах, потом на следе от кольца.

— Не самая скорбная фраза вдовы.

— Скорбь не обязана мешать санитарной обработке.

В подсобке что-то глухо упало.

— Ника, — сказала Марина.

— Это не я! То есть я, но оно само!

Савелий вдруг отвернулся к полке. Может, чтобы скрыть выражение лица. Может, просто нашёл там что-то важное. Марина не успела понять.

Он взял одну из склянок, оставленных во второй корзине. Ту, где жидкость была почти прозрачной, но на дне лежала тонкая чёрная пыль.

— Почему это не выбросили?

— Не знаю состав. Отдельный цвет осадка. Нужна проверка.

— Вы умеете проверять?

— Я умею не нюхать неизвестное прямо из горла склянки. Уже преимущество.

Он поставил склянку обратно.

— Откуда?

— Что?

— Умение.

Марина опёрлась руками о край прилавка. Дерево было шершавым, ещё влажным после мытья.

Вот он. Вопрос, который будет возвращаться. Снова и снова, пока она не придумает ответ прочнее собственной растерянности.

— Я читала книги мужа.

— Какие?

— Те, что не забрали вы.

— Назовите.

— Вы проверяете память больной женщины или пытаетесь найти повод забрать остатки имущества?

— Хочу понять, кто передо мной.

— С владелицей лавки.

— С Лидией Радомирской?

Слишком тихо.

Марина почувствовала, как под кожей прошёл холод. Не от окна. От точности.

Он не знал. Не мог знать. И всё равно смотрел так, будто заметил щель между именем и человеком.

Она подняла подбородок.

— А вы ожидали кого-то другого?

Савелий сделал шаг ближе.

Немного. Всего один. Но лавка сразу стала меньше. Между ними остался прилавок, книга учёта, перчатки, три склянки и воздух, который почему-то мешал дышать.

— Я ожидал вдову, которая три месяца боялась собственной тени, — сказал он. — Женщину, которая не смотрела в глаза, отвечала шёпотом и держалась за рукав мужа даже после его смерти. Сегодня я вижу хозяйку, которая выбрасывает товар, спорит со следствием и требует документы.

Марина медленно сложила руки.

— Горячка была сильной.

— Вижу.

— Люди меняются.

— Не так.

Его голос не стал громче. Он просто убрал из него всё лишнее.

Марина поняла: если сейчас начать оправдываться, он вцепится. Если нападать — тоже. Нужен факт. Факты всегда держатся дольше эмоций.

Она раскрыла книгу учёта.

— Сегодня в лавку пришёл ребёнок с жаром. Ему до этого дали старую настойку неизвестного состава. Я запретила повторную дозу, приготовила слабый настой из холодницы, записала имя, возраст, симптомы и время приёма. Если ваша прежняя Лидия этого не делала, поздравляю. Новая полезнее для города.

Савелий смотрел на страницу.

Почерк Ники был крупный, неровный. Там значилось: «Даша, сын Петрик, пять зим. Жар со вчера. Давали настой мастера. Теперь холодница слабая. Вернуться через два часа».

— Холодница не сбивает сильную огневицу.

— Зато не добивает печень.

Он снова посмотрел ей в лицо.

— Печень?

Она замолчала на полсекунды. Ошибка. Слово могло быть чужим местной медицине. Но Савелий не удивился. Значит, орган известен. Хорошо.

— Вы пришли арестовать меня за уборку?

— Пока нет.

— Тогда что вам нужно?

Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист.

— Подтвердить перечень изъятого. И забрать книгу мастера Радомирского, если она здесь.

Марина протянула руку.

— Покажите распоряжение.

Он не отдал лист сразу. Его взгляд упал на её ладонь. Чужая ладонь, тонкая, покрасневшая от мыла. На указательном пальце — свежий порез от разбитой склянки. Марина забыла о нём. Теперь вспомнила, потому что Савелий смотрел слишком внимательно.

— Вы порезались.

— Удивительно, учитывая количество битого стекла.

— Промойте.

— Спасибо за совет.

Он поднял глаза. В них снова мелькнул этот жёлтый отблеск. Не свет лампы. Свой.

— Промойте, — повторил он. — В этой лавке даже пыль могла бы дать показания.

Марина хотела ответить. Резко. Наверное, зря.

Но в этот момент из подсобки появилась Ника с тряпкой.

— Я могу промыть, госпожа.

— Можешь принести кипячёную воду и чистую ветошь.

— Чистая закончилась.

— Тогда ту, которая ближе всего к чистой.

Ника исчезла.

Савелий положил распоряжение на прилавок. Марина прочитала. Бумага давала ему право изымать записи, относящиеся к делу о смерти Олега Радомирского и незаконном обороте редких ингредиентов. Подписи, печать, дата. Всё чисто. Почти.

— Книга в доме, — сказала она.

— Где именно?

— В нижнем ящике стола. Под налоговыми бумагами. Я не успела её прочитать.

— Вы должны были сообщить о ней сразу.

— Я очнулась сегодня утром в чуж… — она остановилась.

Савелий ждал.

— В чужом бардаке, — закончила Марина. — Приоритеты пришлось расставлять быстро.

— Я пришлю стражника.

— Нет.

Он медленно поднял бровь.

— Нет?

— Вы пойдёте сами. Или я пойду с вами. Я не отдам неизвестному стражнику единственную книгу, которая может объяснить, почему мой муж умер, а на меня смотрят как на ведьму с ложкой.

— На вас так смотрят не из-за ложки.

— Тем более.

Савелий молчал. Потом взял перчатки.

— Через час я зайду за книгой. Вы останетесь здесь.

— Я пойду с вами.

— Нет.

— Следователь, у меня от этой книги зависит, возможно, жизнь.

— Именно поэтому вы останетесь там, где есть свидетели.

Эта фраза прозвучала иначе. Не приказ. Предупреждение.

Марина посмотрела на него внимательнее.

— Мне угрожают?

— Вам всегда угрожали. Вы просто начали замечать.

Он подошёл к двери. Уже взялся за ручку, но остановился.

— И ещё. Не выбрасывайте больше ничего без описи.

— Тогда пришлите человека, который поможет описывать.

— У меня нет людей для уборки вашей лавки.

— У меня тоже. Но я хотя бы не называю это следствием.

Теперь он действительно почти улыбнулся. Очень слабо. Одним краем рта. Улыбка не делала его добрее. Скорее наоборот. Становилось понятно, что при желании он умеет нравиться, но давно решил не тратить это на город.

— Осторожнее, госпожа Радомирская.

— С грязными склянками?

— Со мной.

Слова повисли между ними.

Ника в подсобке перестала шуршать. Даже печка будто треснула тише.

Марина могла бы отвести взгляд. Прежняя Лидия, видимо, отвела бы. Но Марина устала, замёрзла и слишком ненавидела, когда мужчины с полномочиями говорили, словно мир уже лёг им под сапоги.

— Тогда не стойте на вымытом полу в грязной обуви, — сказала она.

Савелий посмотрел вниз.

Снег с его сапог растаял двумя тёмными лужами.

Пауза стала длинной.

Потом он открыл дверь и вышел.

Холодный воздух ворвался в лавку, шевельнул этикетки, которые Ника пыталась сушить на верёвке. Марина смотрела на закрывшуюся дверь, пока не поняла, что сжимает край прилавка так сильно, что побелели костяшки.

— Он вас не съел, — сказала Ника из подсобки.

— Это у вас тут считается хорошим знаком?

— С оборотнями — да.

Марина повернулась.

— С кем?

Ника высунулась в дверной проём. Глаза блестели.

— Вы правда не помните?

Марина медленно взяла тряпку, принесённую девочкой, и обмотала порезанный палец.

— Допустим, после горячки у меня пробелы.

— Следователь Руд из волчьих. Не простой, а служилый. Они людей не едят. Обычно.

— Утешительно.

— Он страшный, но справедливый. Так говорят.

— Кто говорит?

— Те, кого он не посадил.

Марина снова посмотрела на дверь.

За ней, на улице, следы Савелия быстро заполнялись снегом. Но мокрые пятна на полу остались. Две тёмные отметины на свежевымытых досках.

Она взяла мел и на отдельной доске написала:

«Правило первое: всё неизвестное считать опасным.

Правило второе: всё опасное подписывать.

Правило третье: следователь Руд снимает грязную обувь».

Ника прочитала и зажала рот ладонью.

— Вы это оставите?

Марина посмотрела на надпись.

Потом вздохнула.

— Нет. Третье сотри.

— Жалко.

— Мне тоже.

Она отвернулась к полкам, но почему-то ещё долго чувствовала на коже тот самый взгляд. Тяжёлый, внимательный, с жёлтым отблеском. Взгляд человека, который уже понял: она не та женщина, за которую себя выдаёт.

И, возможно, пока не решил, что с этим делать.

Глава 4. Первый ГОСТ

Утром лавка встретила Марину честнее, чем люди.

Люди умели прятать грязь под словами. Лавка не умела. Она показывала всё сразу: пятна на досках, налёт на горлышках, мешки без бирок, полку с корнями, где ночью, кажется, снова прошуршала мышь. После вчерашней уборки стало не чище. Стало виднее, сколько ещё работы.

Марина стояла посреди этого бедствия с кружкой кипятка в руках и думала, что иногда надежда выглядит как мокрая тряпка.

Ника пришла рано. Точнее, она, похоже, никуда далеко не уходила. Вынырнула из подсобки с сонным лицом, в старой шали, с соломинкой в волосах.

— Ты здесь ночевала?

Девочка замерла.

— Не украла ничего.

— Я спросила не это.

— Там теплее, чем в сарае у красильни.

Марина посмотрела на неё. На тонкие запястья, на покрасневший нос, на привычку ждать удара даже от обычного вопроса. В груди что-то неприятно сжалось.

Она не любила, когда внутри становилось мягко. Мягкость мешала принимать решения. Но иногда решение как раз из неё и росло.

— Будешь ночевать здесь — ночуй на лежанке, а не на мешках. И перед сном мой руки.

Ника хлопнула глазами.

— Это разрешение?

— Это санитарное требование.

— А еда?

— За работу — да.

Девочка стояла ещё секунду, словно ждала, когда фраза обернётся насмешкой. Не обернулась. Тогда она кивнула так резко, будто подписала договор кровью.

— Я умею резать корни, толочь сухие ягоды, бегать на рынок, отличать лунник от лопуха, если он не мокрый, и плеваться дальше мальчишек с Рыбной улицы.

— Последнее в обязанности не входит.

— А если гильдейские придут?

— Тогда обсудим.

Марина поставила кружку и достала вчерашнюю доску. На ней остались два правила. Третье Ника стёрла не до конца: от слов «Руд снимает» на дереве виднелась призрачная полоска мела. Марина решила не замечать.

— Сегодня вводим порядок.

— Мы вчера его вводили.

— Вчера мы боролись за выживание. Сегодня начинаем систему.

Ника вздохнула с уважительным ужасом.

— Это хуже?

— Это дольше.

К полудню на стене висели пять листов.

Первый: «Чистая тара».

Второй: «Сырьё принято».

Третий: «Сырьё под вопросом».

Четвёртый: «Брак».

Пятый Марина переписывала три раза, потому что название должно было быть таким, чтобы местные не воспринимали его как личную прихоть вдовы.

«Правила качества» звучало слишком слабо.

«Обязательный порядок лавки» — слишком вызывающе.

«Санитарные требования» Ника прочитала как заклинание от поноса и сказала, что покупатели испугаются.

В конце Марина написала крупно:

«ГОСТ — Городской Образец Снадобий и Трав».

Ника читала по слогам.

— Го-о-ст. Звучит как маленький злой дух.

— Отлично. Пусть боятся.

— А что это значит?

— Что каждое снадобье, которое выходит из лавки, должно иметь понятный состав, дату приготовления, имя того, кто готовил, способ применения и предупреждения.

— Предупреждения?

— Кому нельзя. Детям, беременным, людям с чувствительностью к магии, после крепкого вина, перед дорогой.

Ника нахмурилась.

— А если они всё равно выпьют?

— Тогда у нас будет запись, что мы предупреждали.

— Записи у вас как обереги.

— Лучше. Обереги иногда врут.

Первые посетители отнеслись к ГОСТу как к заразе.

Старик с тростью пришёл за растиркой для коленей и возмутился, когда Марина спросила, сколько ему лет, что он уже принимает и нет ли язв на коже.

— Да я у мастера Олега двадцать лет брал! — возмущался он. — Он мне просто наливал!

— Поэтому теперь я спрашиваю.

— У меня колени болят, а не память.

— Тогда вы должны помнить, когда они начали болеть.

Старик ушёл, хлопнув дверью, но через десять минут вернулся, буркнул возраст и признался, что мажет колени ещё и керосиновой настойкой кузнеца. Марина запретила смешивать. Старик назвал её занудой. Купил растирку.

Женщина в синем платке попросила «капли от сердца». Марина спросила, какие боли, когда, после еды или после ссоры. Женщина обиделась и заявила, что сердце у неё честное, просто муж дурак. Марина продала ей успокаивающий сбор и велела прийти, если появится боль в груди, отдающая в руку. Женщина побледнела и спросила, не ведьма ли Лидия теперь. Ника гордо ответила:

— Нет, у нас ГОСТ.

Это не помогло.

К обеду у двери появилась новая надпись углём: «Вдова травит по бумажке».

Ника увидела первой. Втянула воздух.

— Я сотру.

— Нет.

— Почему?

Марина вышла на крыльцо. Воздух был колючий, на улице пахло дымом и конским потом. Через дорогу сапожник сделал вид, что чинит сапог, хотя держал его подошвой вверх. У соседней стены две женщины перестали говорить.

Марина посмотрела на надпись. Кривые буквы. Писал взрослый или очень злой подросток. Уголь ещё пачкал пальцы.

— Потому что рядом мы напишем своё.

Она взяла мел и ниже, на чистой доске, вывела:

«В этой лавке снадобья подписывают.

Если вам всё равно, что пить, вам не сюда».

Сапожник уронил сапог.

Женщины через дорогу зашептались.

Ника сияла, словно Марина на их глазах победила дракона ложкой.

— А если разобьют окно?

— Тогда запишем убыток.

— И всё?

— Нет. Потом найдём, кто разбил.

Из-за угла донёсся тихий смешок. Марина повернулась, но увидела только край тёмного плаща, исчезнувший за лавкой сапожника.

Савелий?

Сердце сделало странный короткий толчок. Марина тут же рассердилась на сердце. Ему было поручено качать кровь, а не вести себя как девочка на ярмарке.

После обеда вернулась Даша с мальчиком. Петрик уже не горел так сильно, хотя был слабый и капризный. Марина проверила его, записала изменения. Даша положила на прилавок старую настойку мастера Олега, завёрнутую в тряпку.

— Я не дала больше.

— Хорошо.

— Он ночью просил пить. Я давала воду, как вы сказали.

— Очень хорошо.

Женщина мялась.

— Соседка говорит, что если жар выходит потом, нельзя поить, а то обратно загонит.

Марина зажмурилась на мгновение.

— Соседку зовут?

— Прасковья.

— Прасковью не слушать.

— Она троих вырастила.

— А сколько похоронила?

Даша побледнела.

Марина выдохнула. Слишком резко. Человек перед ней не виноват, что мир состоит из суеверий, плохой воды и уверенных соседок.

— Простите. Слушайте. Когда жар — вода нужна. Мало, часто. Если ребёнок не пьёт, это опасно. Если потеет — менять сухое. Не кутать до удушья. Вот.

Она написала простую памятку крупными буквами. Ника смотрела, как на волшебство.

— Вы ему поможете? — спросила Даша.

— Уже помогаете вы. Я только сказала, как.

На лице женщины что-то дрогнуло. Усталость, страх, надежда. Она кивнула, забрала мальчика и памятку. На пороге остановилась.

— А можно я соседке покажу?

— Нужно.

После её ухода Ника шёпотом спросила:

— Вы теперь будете писать людям, как жить?

— Нет. Как не умирать от глупости.

— Это почти одно и то же.

Марина не нашла, что возразить.

Ближе к вечеру пришёл писарь Нестор. Он принёс копию акта и имел вид человека, который хотел купить что-нибудь от тревожности, но стеснялся. Марина посадила его за прилавок и заставила читать вслух формулировки.

Из акта следовало, что после смерти мастера Радомирского следствие изъяло «три книги, семь склянок, два мешка неизвестного сырья, печать, нож с костяной ручкой и медный сосуд с остатками тёмного состава». Оставленное имущество не описано подробно «в связи с возражениями вдовы».

— Я возражала письменно? — спросила Марина.

Нестор замялся.

— В протоколе указано устное возражение при свидетелях.

— Свидетели?

— Мастер Глистин от податной службы и господин Тимон Ларь.

— Кредитор и налоговый сборщик. Как удобно.

Нестор втянул голову в плечи.

— Я только переписываю.

— Тогда перепишите мне список изъятого отдельно. С датами и местом хранения.

— Это не положено без разрешения следователя.

— Тогда я официально прошу разрешение через вас.

— Через меня?

— Вы писарь. Через кого ещё просить бумагу, через сапожника?

Нестор покраснел, но записал.

Когда он ушёл, Марина почувствовала, что силы заканчиваются. Тело Лидии напоминало плохой складской стеллаж: вроде стоит, но лучше не класть лишнего. Руки болели, голова гудела. В лавке стало сумрачно. Ника зажгла лампу. Жёлтый свет лёг на чистые склянки, выстроенные у стены.

И впервые место стало похоже не на яму с долгами, а на начало дела.

Маленькое. Хрупкое. Смешное на фоне гильдий, налогов и оборотней.

Но дело.

В дверь снова постучали.

Марина почти сказала «закрыто», но Ника уже выглянула в окно и выпрямилась.

— Следователь.

— Конечно, — пробормотала Марина. — Кто же ещё вечером ходит в аптеку без болезни.

Савелий вошёл, на этот раз остановившись у порога. Посмотрел на пол. Потом на Марину.

И снял сапоги.

Ника издала звук, похожий на подавленный писк. Марина медленно подняла брови.

— Впечатляющий уровень уважения к санитарным требованиям.

— Вы написали правило?

— Стерла.

— Плохо стерли.

Он прошёл в лавку в носках. Чёрных, сухих, заштопанных у пятки. Вид следователя по особым делам без сапог должен был быть нелепым. Почему-то не был. Он всё равно занимал собой пространство, просто теперь делал это на чистом полу.

— Книгу забрали? — спросила Марина.

— Да.

— И?

— Ваш муж вёл записи шифром.

— Разумеется.

— Вы умеете читать его шифр?

— Я сегодня научила город слову ГОСТ. Дайте мне день.

Савелий подошёл к стене, где висели листы. Прочитал. На «предупреждениях» задержался.

— Беременным нельзя полынную настойку?

— В больших дозах — нельзя.

— Раньше её давали от слабости.

— Раньше у вас, судя по лавке, много что делали.

— У нас?

Марина поняла ошибку. Она слишком часто отделяла себя от этого мира.

— В этом городе, — поправилась она.

Савелий повернулся. В ламповом свете его глаза снова были почти обычными. Почти.

— Вам не нравится Сухолесье.

— Я с ним только знакомлюсь.

— Обычно знакомство начинается не с вывешивания правил.

— У меня редкий дар портить первое впечатление пользой.

Он посмотрел на надпись у двери, ту самую, про снадобья по бумажке. Видимо, увидел и ответ Марины. Угол его рта дрогнул.

— Это вы зря оставили.

— Почему?

— Теперь будут читать.

— На это и расчёт.

— Будут злиться.

— Тоже расчёт.

Он изучал её так внимательно, что Марина захотела поправить волосы, платье, лицо, всю свою нелепую новую жизнь. Вместо этого она взяла с прилавка чистую склянку и начала протирать её сухой тканью.

— Вы пришли предупредить меня о надписях?

— Я пришёл вернуть это.

Он положил на прилавок небольшой предмет, завёрнутый в серую ткань.

Марина развернула.

Журнал. Пустой. Хорошая бумага. Обложка из плотной кожи, без пятен, без плесени, без чужих ошибок.

— Для чего?

— Для ваших записей. Старые книги пока останутся у следствия.

Она провела пальцами по обложке. Вещь была нужной. От этого принимать её было неприятно.

— Это подарок?

— Имущество, временно переданное под расписку.

— Прекрасно. Расписку напишем.

— Я уже написал.

Он достал лист.

Марина посмотрела на него, потом на лист, потом снова на него.

— Вы всегда так заботливо лишаете людей повода отказаться?

— Только подозреваемых.

— Как мило.

— Я редко бываю мил.

— Заметила.

Пауза вдруг стала совсем не деловой. Ника за прилавком делала вид, что перебирает склянки, но уши у неё едва не светились от старания слушать.

Марина взяла перо.

— Диктуйте.

Савелий наклонился чуть ближе, чтобы видеть строку. От него пахло снегом, кожей и чем-то тёплым, диким. Марина писала ровно. Почти. На слове «временно» перо царапнуло бумагу.

Он заметил.

Конечно, заметил.

— Рука болит?

— Нет.

— Врёте.

— Вы пришли как следователь или как врач?

— Как человек с глазами.

Она подняла на него взгляд.

Близко.

Он стоял по другую сторону прилавка, но наклон стёр половину расстояния. Шрам над бровью казался глубже в тёплом свете. На подбородке темнела щетина. Взгляд держался на её лице дольше, чем требовала расписка.

Ника уронила склянку. К счастью, пустую.

Марина отодвинулась первой.

— Ника.

— Она сама.

— Склянки не обладают волей.

— В этой лавке я бы не зарекалась, — сказал Савелий.

Марина не хотела улыбаться. Не улыбнулась. Почти.

Когда он ушёл, сапоги снова оставили на пороге тающий снег, но в лавке стало почему-то теплее. Марина ругала себя за эту мысль, пока закрывала дверь, проверяла засов и ставила пустой журнал на полку.

На первой странице она написала:

«ГОСТ. Журнал партий. День первый».

Ниже:

«Цель: выпускать снадобья, от которых людям становится лучше, а не просто тише».

Она посмотрела на фразу, подумала, что слишком пафосно, и хотела зачеркнуть.

Не зачеркнула.

Ника уже дремала на лежанке в подсобке. В печке догорали угли. За окном Сухолесье ворочалось во сне, скрипело ставнями, кашляло в тёмных домах, прятало свои яды и долги под снегом.

Марина закрыла журнал.

Завтра будет хуже. Обязательно. Так обычно и бывает, когда начинаешь делать правильно.

Но сегодня в лавке стояли вымытые склянки.

Иногда цивилизация начиналась именно с этого.

Глава 5. Мазь от ушибов

Савелий Руд появился через два дня и попытался купить мазь, будто это было обычное дело.

К тому моменту Марина успела возненавидеть три местных корня, один вид плесени, налоговую терминологию Сухолесья и слово «всегда». Его произносили все. Всегда так сушили. Всегда так толкли. Всегда давали по полной ложке. Всегда хранили в синей склянке. Всегда помогало.

В прежней жизни «всегда» тоже любили. Особенно сотрудники, которые не открывали инструкцию со дня её утверждения.

Утро выдалось морозным. На окнах лавки выросли белые узоры, похожие на папоротник. Печь дымила, пока Ника не ткнула в заслонку кочергой и не сообщила, что печь «любит, когда с ней грубо». Марина решила не спорить с местной техникой.

На прилавке сушились новые этикетки. На полке стояли первые семь склянок, подписанные по ГОСТу. Это была не партия мечты. Скорее партия отчаяния, но с хорошей маркировкой. Растирка для коленей. Мягкий сбор при простуде. Слабая настойка от желудочных спазмов. Простая мазь от ушибов на жирной основе с тёплой травой, которую местные называли синячником.

Синячник пах смолой, перцем и старым сундуком. Ника клялась, что если приложить лист к лбу, можно вспомнить забытое имя. Марина проверять не стала. Её и так хватало чужих имён.

Она записывала расход масла, когда дверь открылась.

Колокольчик над входом, найденный в ящике и отмытый до слабого звона, дрогнул.

Савелий остановился у порога.

Сапоги снял.

Марина подняла глаза.

— Вы обучаемы. Это ценно.

— Не распространяйте по городу.

— Боитесь испортить репутацию?

— Боюсь очереди из людей, которые захотят проверить, где ещё я обучаем.

Ника за полкой кашлянула в кулак. Очень неубедительно.

Савелий прошёл к прилавку. Сегодня он был без плаща, в тёмном кафтане, застёгнутом до горла. Волосы влажные от снега. На скуле — свежий синяк, тёмный у края, красный ближе к кости. Двигался он ровно, но слишком осторожно для человека, который хотел казаться невредимым.

Марина положила перо.

— Следственные действия прошли удачно?

— Относительно.

— Это когда второй выглядит хуже?

— Это когда второй может дать показания.

— А вы?

— Я тоже могу.

— В суде или врачу?

Он посмотрел на полку.

— Мне нужна мазь от ушибов.

— Вам нужна лавка травника или повод?

Слова вылетели раньше, чем она успела их остановить.

Ника за полкой перестала дышать.

Савелий перевёл взгляд на Марину. Очень медленно.

— Повод для чего?

Вот и всё. Либо отступать, либо идти дальше. Марина не любила отступать, когда уже сказала лишнее. Это портило статистику.

— Чтобы снова осмотреть лавку.

— Я следователь. Для этого мне повод не нужен.

— Значит, мазь.

— Значит, мазь.

Он сказал это ровно. Но в уголке рта жила тень. Не улыбка. Намёк, от которого почему-то стало жарче, чем позволяла печь.

Марина взяла баночку.

— Куда наносить?

— Я справлюсь.

— Без осмотра я не продаю. Новое правило.

— У вас много новых правил.

— Старые плохо работали. Где ушиб?

— Ребро.

— Тогда тем более осмотр.

Он молчал.

Ника медленно подняла голову из-за полки, как мышь из мешка.

— Мне выйти?

— Тебе — считать пустые склянки в подсобке, — сказала Марина.

— Я уже считала.

— Считай ещё раз. Вдруг они размножились.

Ника ушла с видом человека, которому запрещают историческое событие.

Савелий не двигался.

— Госпожа Радомирская, — сказал он наконец, — оборотни заживают быстро.

— Тогда зачем мазь?

Пауза.

— Болит.

Одно слово. Без украшений. Без попытки сделать его легче.

Марина почувствовала, как раздражение сместилось. Не исчезло. Просто рядом с ним встало другое чувство. Профессиональное внимание. И что-то личное, чему названия она давать не собиралась.

— Снимайте кафтан.

Он посмотрел на дверь.

— Здесь?

— Могу предложить улицу, но там холодно.

— Вы всегда такая?

— Какая?

— Невозмутимая.

Марина открыла баночку и понюхала мазь. Синячник, жир, капля согревающей настойки. Состав ровный.

— Нет. Иногда я сплю.

Савелий издал короткий звук. Почти смех, но ниже. Горло у Марины почему-то пересохло.

Он расстегнул кафтан.

Делал он это без суеты, и всё равно каждый звук крючка казался громче, чем должен. Марина заставила себя смотреть как специалист. Плечо, ключица, рубашка из плотного серого полотна. На правом боку ткань была темнее. Он не снял рубашку, только потянул край вверх, открывая ребра.

Синяк оказался большим.

Не тот маленький повод, который она ожидала. Широкий тёмный след от удара, уходящий под лопатку. На коже — царапина, уже затянувшаяся красной линией. Тепло от него шло ощутимое, почти печное.

Марина выдохнула медленнее, чем хотела.

— Это не ушиб. Это хороший привет от чего-то тяжёлого.

— Дубина.

— У дубины был хозяин?

— Был.

— С показаниями?

— Теперь да.

Она поставила баночку на стол.

— Сядьте.

— Не нужно.

— Следователь, я сейчас скажу вещь, которая может вас удивить. Если вы пришли за лекарством, придётся терпеть лечение.

Его взгляд скользнул по её лицу. Потом он сел на стул у печки. Стул жалобно скрипнул, но выдержал.

Марина вымыла руки. Тёплая вода в тазу быстро остыла. Она вытерла пальцы чистой тканью, взяла мазь и подошла.

С близкого расстояния Савелий пах иначе. Не снегом и кожей, как у двери. Теплее. Глубже. Лесом, зверем, железом свежей крови под уже закрытой раной. Марина мысленно приказала себе прекратить каталогизацию запахов мужчины и заняться ребром.

— Будет холодно.

— Оборотни не боятся холода.

— Я предупреждаю не потому, что вы боитесь. А потому, что так положено.

— По ГОСТу?

— Именно.

Она нанесла мазь двумя пальцами.

Савелий не вздрогнул. Совсем. Но кожа под её пальцами напряглась. Мышца у ребра стала твёрдой. Марина заметила. Как и он заметил, что она заметила.

Пальцы двигались медленно, распределяя мазь по краю синяка. Профессионально. Правильно. Без лишнего давления. И всё равно каждый круг казался слишком долгим.

— Больно?

— Терпимо.

— Я спросила не про вашу гордость.

— Больно.

— Лучше.

— Боль лучше?

— Честность.

Он смотрел не на синяк. На неё.

Марина чувствовала этот взгляд кожей. Он был тихим и тяжёлым, как плащ на плечах. Ей не нравилось, что она чувствует. Ей не нравилось, что не хочется отойти.

— Кто вас ударил? — спросила она, чтобы вернуть разговору кости.

— Человек, который продавал старые настойки Радомирского за Рыбной улицей.

Пальцы Марины остановились.

— Моего мужа?

— С его печатью.

— Вы его взяли?

— Да.

— И?

— Он говорит, что купил товар месяц назад. У перекупщика.

— Имя?

— Пока молчит.

Марина продолжила наносить мазь. Уже сильнее. Савелий тихо втянул воздух.

— Простите.

— Ничего.

— Я сказала «простите» не потому, что вы можете умереть от мази, а потому что задумалась.

— Я понял.

— Сомневаюсь.

— Вы злитесь, когда думаете.

— Неправда.

— У вас пальцы становятся тяжелее.

Она отдёрнула руку.

На секунду тишина заполнила лавку целиком. За стеной Ника явно прижалась ухом к двери подсобки. На улице проехала телега. Колёса хрустнули по снегу.

Марина взяла ткань и вытерла край баночки.

— Готово. Наносить два раза в день. Не греть. Не перематывать туго. Если боль усилится при дыхании, придёте снова.

— Я и так пришёл.

— По делу.

— За мазью.

Она закрыла крышку.

— Конечно.

Он не спешил опускать рубашку. Или ей показалось, что не спешил. Марина повернулась к журналу и записала: «Мазь от ушибов. Следователь Руд. Ребро. Удар тупым предметом». Перо чуть зацепилось за бумагу на слове «ребро». Проклятье.

— Вы всех покупателей записываете? — спросил он.

— Да.

— Даже меня?

— Особенно вас. Вы склонны приходить с повреждениями и вопросами.

— Повреждения обычно чужие.

— Сегодня ваши.

Он застегнул кафтан. Движение далось ему хуже, чем он хотел показать. Марина увидела и промолчала. Иногда милосердие выглядело как отсутствие комментария.

Савелий подошёл к прилавку и положил монеты.

Лишнее.

Марина отсчитала монеты и подвинула обратно.

— Цена указана на полке.

— За осмотр.

— Осмотр входит в цену. Иначе люди начнут лечить табуретки.

Он поднял бровь.

— Табуретки?

— Если вы не показываете, что болит, я могу продать вам мазь для мебели. Она тоже скрипит.

Савелий посмотрел на неё долго. Потом взял лишние монеты.

— Ваши покупатели выдерживают этот тон?

— Слабые уходят к гильдейским.

— Сильные?

— Учатся читать этикетки.

Теперь он улыбнулся. Не полностью, но достаточно, чтобы лицо изменилось. Шрам остался, жёсткость осталась, усталость тоже. И всё равно на миг Марина увидела не следователя, не оборотня, не угрозу с полномочиями. Мужчину. Очень опасное открытие для женщины, которая только начала разбираться с долгами.

Она отвернулась первой.

— Вам нельзя сегодня работать.

— Поздно.

— Тогда хотя бы не деритесь.

— Это не всегда зависит от меня.

— Обычно мужчины говорят так, когда им нравится драться.

— А женщины?

— Женщины обычно заняты тем, что лечат последствия.

Савелий помолчал.

— Ваш муж тоже?

Холодно. Не в комнате — внутри.

Марина медленно закрыла журнал.

— Мой муж что?

— Оставлял последствия, которые лечили другие?

Вопрос был тихий. Но под ним лежало дело. Смерть. Печати. Старые настойки. Лидия, которая, возможно, боялась собственной тени.

Марина могла бы сказать, что не помнит. Могла сказать, что не его дело. Но утром Аграфена сказала: «Он был человеком, после которого в доме становилось холоднее». Этого хватало.

— Судя по тому, что я нашла в лавке, да.

— Вы говорите о нём как о чужом.

— Мёртвые часто становятся чужими быстрее, чем живые успевают привыкнуть.

Савелий смотрел внимательно. Слишком внимательно.

— Он вас бил?

Вопрос ударил не туда, куда должен был. Марина не знала ответа. Её тело, возможно, знало. Где-то под рёбрами шевельнулось старое, не её, сжатое. Рука сама легла на запястье, туда, где под рукавом виднелся едва заметный желтоватый след. Синяк почти сошёл.

Савелий увидел.

Его лицо стало неподвижным.

— Это не доказательство, — сказала Марина.

— Я не суд.

— Вы следователь. Почти хуже.

— Иногда.

Он протянул руку. Не быстро. Не касаясь. Просто ладонью вверх, словно просил показать запястье.

Марина посмотрела на эту руку.

Сильная. Тёплая, наверное. С короткими ногтями, с белыми следами старых ран. Рука человека, который мог сломать. И сейчас ждал разрешения.

Это ожидание почему-то оказалось труднее приказа.

Она не дала запястье.

Но и не отступила.

— Если мне понадобится врач, я обращусь.

— Я не врач.

— Вот именно.

Он опустил руку.

И в этот момент в лавку влетела Ника с таким видом, будто всё это время не слушала, а сражалась с пустыми склянками.

— Там Даша! Петрик просит кашу и ругается!

Марина резко повернулась.

— Температура?

— Меньше. Она сказала, лоб тёплый, но не горит. И он хотел встать, а она не дала.

Облегчение пришло тихо. Не радостью, а тем, как вдруг перестали давить плечи.

— Хорошо. Запиши в журнал наблюдений.

— Я? Сама?

— Да. Имя, время, состояние, что просил кашу. И что мать не дала вставать. Это важно.

Ника кивнула и бросилась к журналу так торжественно, будто ей вручили ключ от города.

Савелий наблюдал за ней. Потом сказал:

— Вы оставите девочку?

— Если она захочет работать и учиться.

— У неё быстрые руки.

— Это плохо?

— Для карманов — да. Для лавки зависит от хозяйки.

Марина поняла.

— Она воровала?

— Еду. Мелочи. Иногда письма, если просили.

— Кто просил?

— Разные люди.

— Мой муж?

Савелий не ответил сразу. Этого было достаточно.

Марина глянула на Нику. Девочка старательно выводила буквы, нахмурив лоб. Слишком худая. Слишком готовая убежать. Слишком привычная к тому, что взрослые вспоминают о ней, когда нужно использовать.

— Здесь она будет писать журналы, — сказала Марина. — Не таскать письма.

— Вы уверены, что справитесь?

— Нет. Но это не повод отдавать ребёнка улице.

Он кивнул. Слабо. Будто это был ответ, который он хотел услышать, но не имел права просить.

Снаружи кто-то остановился у окна. Тень закрыла часть света. Потом двинулась дальше. Савелий сразу повернул голову. Весь стал другим. Собранным, тихим. Зверь под человеческой кожей поднял уши.

— Что?

— Ничего.

— Вы врёте хуже, чем я.

— Человек у окна. Ушёл.

Марина подошла к стеклу. На улице обычная жизнь: женщина с корзиной, мальчишка с поленом, сапожник, который опять слишком усердно не смотрел в их сторону. На снегу у окна следы. Большие. Свежие.

— За лавкой следят?

— С того дня, как вы начали выбрасывать товар, — сказал Савелий. — Некоторые люди не любят, когда старые склянки становятся мусором.

— Потому что в них яд?

— Потому что в них деньги.

Он взял со стула перчатки.

— Заприте заднюю дверь. Не оставайтесь вечером одна. Если придёт кто-то за настойками мастера Олега, записывайте имя и не продавайте.

— Вы думаете, его товар до сих пор ходит по городу?

— Я знаю.

— И вы говорите мне это сейчас?

Савелий остановился у порога, уже в сапогах.

— Вчера у меня не было продавца с печатью. Сегодня есть.

— И дубина.

— И дубина.

Марина скрестила руки.

— Мне нужен список опасных снадобий.

— Нет.

— Следователь.

— Нет, — повторил он. — Если список попадёт не туда, товар спрячут лучше. Или принесут вам, чтобы посмотреть, что вы знаете.

— То есть я должна сидеть в лавке и ждать, пока ко мне придут с ядом?

— Вы должны продавать мазь от ушибов и не лезть в дело.

— Не получится. Дело уже лезет в мою лавку.

Он смотрел на неё так долго, что Ника перестала скрипеть пером.

— Вы не понимаете, чем рискуете.

Марина почувствовала, как поднимается знакомая злость. Та самая, которая помогала стоять перед комиссиями, проверками, начальством и людьми, уверенными, что женщина за прилавком должна быть удобной.

— А вы не понимаете, что я уже всё потеряла? Дом, имя, прошлое. Даже лицо в зеркале иногда кажется взятым взаймы. У меня остались лавка, девочка, которая спит на мешках, семь подписанных склянок и мальчик, который сегодня попросил кашу. Для меня этого достаточно, чтобы не отходить в сторону.

Тишина после этих слов стала такой плотной, что слышно было, как в печке осыпается уголь.

Савелий не спросил про лицо. Не спросил про прошлое. Но его взгляд изменился. В нём мелькнуло что-то острое, почти болезненное.

— Именно поэтому, — сказал он тихо, — я и говорю: осторожнее.

— С вами?

Он вспомнил их прошлый разговор. Она увидела.

— Со всеми, — ответил Савелий.

Потом вышел.

Колокольчик дрогнул.

Марина стояла за прилавком, пока холод от двери не растворился в тепле печки. Ника молчала целых полминуты. Для неё это было почти подвигом.

— Госпожа?

— Что?

— Он заплатил за мазь.

— Я видела.

— Но мазь оставил.

Марина посмотрела на прилавок.

Баночка действительно стояла там, где она её поставила. Маленькая, круглая, с аккуратной этикеткой: «Мазь от ушибов. Партия 1. Наносить тонко. Не греть».

За неё было заплачено. Осмотр проведён. Повод использован.

А мазь осталась.

Ника медленно улыбнулась.

— Он снова придёт.

Марина взяла баночку и поставила на отдельную полку.

— За своим имуществом.

— Конечно.

— И не смей так смотреть.

— Я смотрю как ученица. Наблюдаю реакцию.

— Запиши в журнал, что ученик получил первое предупреждение.

Ника засмеялась, и смех её был тонкий, неожиданно чистый. Лавка будто стала от него выше потолком.

Марина повернулась к полке, где стояли первые семь склянок. За окном снег ложился на следы у окна, прятал их понемногу, но не сразу. На двери всё ещё виднелись угольные слова про вдову и бумажки. Под ними белела её ответная надпись.

Она не знала этот мир.

Не знала, кто был Олег Радомирский, что прятали его книги, почему следователь-оборотень смотрит, словно слышит ложь под кожей. Не знала, сколько у неё времени до следующего удара.

Зато знала, что мазь нужно хранить в прохладе. Что ребёнку с жаром нужна вода. Что любая партия без даты — враг. Что чистые руки уменьшают беду, даже если мир полон магии, долгов и мужчин, которые приходят без повода.

Марина открыла журнал и написала:

«Партия 1. Мазь от ушибов. Один покупатель. Товар оставлен на хранение».

Подумала и добавила:

«Вероятность повторного визита высокая».

Потом зачеркнула последнее.

Чернила всё равно остались видны.

Марина посмотрела на зачёркнутую строку чуть дольше, чем следовало.

Не ждала. Не радовалась. Просто отмечала факт: в городе, где каждый второй приходил требовать, Савелий Руд заплатил за то, что мог забрать распоряжением, и оставил ей повод не забыть.

Глупо.

И опасно.

Значит, требовало наблюдения.

Глава 6. Налоговая недоимка

В лавке пахло мокрой древесиной, золой и горькой полынью. Сырость за ночь впиталась в половицы, в старые полки, в серую тряпку у порога, и теперь Марине казалось, что само помещение дышит на неё простуженно и недовольно.

Она стояла у прилавка с рукавами, закатанными выше локтя, и рассматривала склянки, выстроенные перед ней в три ряда.