Onlayn kitobni bepul oʻqish  Фанберин и Петербургский Голем. Книга первая из серии — детектив Фанберин

muallif Игорь Оборвалов

Оглавление

Фанберин и Петербургский Голем

Книга первая

Часть первая. Труп на Адмиралтейской

Глава 1

Июнь 1882 года выдался на редкость скверный. Не в смысле дождей — дожди в Петербурге случаются всегда, и к ним привыкаешь как к неизбежному злу вроде квартального надзирателя или утренней очереди за хлебом. Скверным был сам воздух: липкий, сырой, пахнущий Невой и той особенной гнильцой, которая появляется, когда болото, на котором стоит город, внезапно решает напомнить о себе.

Фёдор Иванович Фанберин стоял у окна своей квартиры на Малой Морской и смотрел на мокрую брусчатку. Ему было двадцать шесть лет. Он уже пережил войну, потерю близких и то особенное разочарование, которое приходит, когда понимаешь: мир не станет лучше только потому, что ты носишь мундир и честно делаешь свою работу.

На столе лежало письмо.

Конверт был из плотной серой бумаги, без герба, без обратного адреса. Почерк — нарочито ровный, будто писавший боялся, что его узнают. Внутри — один листок и старая, выцветшая фотография.

Фанберин перечитал письмо в четвёртый раз:

«Милостивый государь.

Если вы получили это письмо — значит, я уже мёртв. Убьют меня ровно в полночь 15 июня. Место — Николаевский мост. Убийца — человек, которого не существует. Прошу вас: найдите его. Он убьёт ещё. И не спрашивайте, откуда я знаю. Спросите лучше, почему я не могу назвать его имя.

Ваш покорный слуга,

бывший чиновник особых поручений

при обер-полицмейстере

П. С. Обнорский».

Фотография изображала группу людей в форменных сюртуках. Посередине — дородный мужчина с бакенбардами, в котором без труда угадывался сам обер-полицмейстер. Обнорский стоял с краю: молодой, с живыми глазами, с лёгкой усмешкой, как у человека, который ещё не понял, что шутки кончились.

Дата на обороте: 1877 год.

Сегодня было 14 июня.

Фанберин вздохнул. Он не верил в предсказания. Он вообще ни во что не верил, кроме фактов, логики и табака «Жуков», который сейчас докуривал в длинном мундштуке из чёрного дерева. Но был один нюанс: Пётр Семёнович Обнорский действительно служил при обер-полицмейстере. И Фанберин о нём слышал — как о человеке, который вышел в отставку два года назад после нервной горячки. Ходили слухи, что он сошёл с ума. Теперь эти слухи получали странное подтверждение.

— Маса, — позвал Фанберин, не оборачиваясь.

Из соседней комнаты бесшумно вышел японец в чёрном кимоно. Маса был невысок, коренаст, с лицом, которое казалось вырезанным из старой кости. Он служил у Фанберина камердинером, телохранителем и — реже — совестью.

— Господин?

— Сегодня ночью мы идём на Николаевский мост. Возьми револьвер.

Маса молча кивнул. Он никогда не спрашивал «зачем». За три года службы у Фанберина он усвоил: если господин говорит «идём», значит, идти действительно надо.

Ночь была петербургская — то есть ни черта не видно, сыро и ветрено. Фонари горели тускло, и их свет тонул в тумане, который поднимался от Невы. Николаевский мост тянулся вперёд чугунной лентой, и на середине его, у перил, стояла одинокая фигура.

Фанберин узнал пальто и шляпу с фотографии. Обнорский был жив. Пока жив.

— Господин Обнорский? — окликнул Фанберин, ускоряя шаг.

Фигура не обернулась. Фанберин подошёл ближе — и замер.

Лицо Обнорского было белым, как мрамор. Глаза открыты, но смотрят не на Фанберина, а сквозь него, куда-то в темноту за спиной. Губы шевелятся, но звука нет — только хрип, будто воздух проходит через сломанную гармонику.

— Он уже здесь, — прошептал Обнорский. — Вы не видите? Он всегда здесь.

Фанберин быстро огляделся. Никого. Только Маса, замерший в трёх шагах с рукой на эфесе короткого меча.

— Кто «он»?

— Голем, — выдохнул Обнорский и улыбнулся — той улыбкой, которая бывает у людей, переставших бояться, потому что знают: хуже уже не будет. — Из глины и праха. Из старой крови. Вы думаете, я сошёл с ума? Может быть. Но безумие не делает его менее реальным.

Он шагнул к перилам. Маса рванулся вперёд, но Обнорский уже перевалился через чугунный край. Маса успел схватить его за штанину и пытался вытащить. Подбежал Фанберин и стал помогать, но Обнорский не хотел быть спасённым — вырвался и упал, легко, без крика, как падает тряпичная кукла.

Вода приняла его без всплеска. Только круги разошлись по чёрной глади, и тут же сомкнулись.

— Чёрт, — выдохнул Фанберин.

Маса уже бежал к лестнице, ведущей к воде. Но Фанберин знал: бесполезно. Невское течение быстрое, а вода — ледяная даже в июне. Обнорский мёртв. Предсказание сбылось.

В заднем кармане Обнорского (Фанберин успел обыскать его, пока Маса держал за штанину) нашел запечатанный конверт. На нём было написано: «Вскрыть после моей смерти. Ф. И. Фанберину лично».

Внутри — дневник. Сто двадцать страниц убористого почерка, начинающегося аккуратно и заканчивающегося судорогой, когда буквы превращаются в паучьи лапки.

Первая запись:

«14 мая 1882 года. Сегодня я видел его в третий раз. Он прошёл сквозь стену моего кабинета. Я выстрелил — пуля прошла насквозь. Потом я понял: его нельзя убить, потому что он уже мёртв. Вопрос только в том, кто его создал и зачем».

В полиции смерть Обнорского назвали самоубийством на почве умопомешательства. Дело закрыли в тот же день, даже не дождавшись вскрытия.

Фанберин не мог так оставить. Не потому, что ему было жаль Обнорского — они не были знакомы. А потому, что дневник содержал имена. Восемь имён. И под каждым — дата смерти.

Под первым: «П. С. Обнорский — 15 июня».

Под вторым: «К. А. Веселовский — 22 июня».

Веселовский был жив. Он служил столоначальником в Департаменте полиции и, по слухам, тоже недавно ушёл в отставку — после того, как нашёл у себя в кабинете странную фигурку из серой глины, похожую на человека.

Фанберин отложил дневник и посмотрел на календарь.

21 июня.

Остался один день.

Глава 2

Кирилл Аркадьевич Веселовский жил на Васильевском острове, в доме, который петербургские старожилы называли «домом с химерами». Правда, химеры там были самые обычные — гипсовые львы на воротах, облезлые и грустные. Но в этом году в подъезде поселился запах: сладковатый, тяжёлый, похожий на запах прелых цветов и сырой глины.

Фанберин заметил его сразу, как только переступил порог.

— Маса, — тихо сказал он, — чем пахнет?

Японец принюхался. Лицо его, обычно бесстрастное, дрогнуло.

— Господин, так пахнет в склепах. В моей стране. Там, где земля влажная и мёртвые не хотят оставаться под землёй.

Лестница была тёмной. На площадке третьего этажа горела одна-единственная свеча в железном подсвечнике, и её пламя колебалось без всякого ветра.

Дверь квартиры Веселовского оказалась не заперта.

Фанберин постучал. Никто не ответил. Он толкнул дверь — и она открылась с протяжным скрипом, каким скрипят гробы, когда их откупоривают на третий день после похорон.

Внутри было темно. И тихо. И пахло глиной так сильно, что першило в горле.

— Кирилл Аркадьевич? — позвал Фанберин.

Из глубины комнаты донёсся звук — не то стон, не то скрежет. Фанберин чиркнул спичкой. Свет выхватил из тьмы письменный стол, разбросанные бумаги, пустой стакан… и фигуру, стоящую у окна.

Это был человек. Вернее, когда-то был человеком. Теперь он стоял, прижавшись лбом к стеклу, и его руки — неестественно вывернутые, как у куклы, которой сломали суставы — висели вдоль тела. Одежда на нём была измята, будто он не раздевался несколько недель. Лицо… Фанберин не успел разглядеть лицо, потому что спичка догорела и погасла.

— Кирилл Аркадьевич, я коллежский асессор Фанберин. Мне нужно с вами поговорить.

Молчание. Потом тот же скрежет — но на этот раз Фанберин понял, что это смех. Смех человека, у которого пересохло в горле и потрескались губы.

— Вы пришли, — прошептал Веселовский. — А я думал, вы не успеете. Сегодня ночью он придёт за мной. Вы знаете, кто он?

— Голем? — осторожно спросил Фанберин.

Веселовский резко обернулся. Фанберин успел зажечь ещё одну спичку — и на этот раз свет упал прямо на лицо.

Это было лицо человека, который видел то, что не должен был видеть. Глаза — безумные, но не пустые, а наполненные каким-то страшным знанием. Под глазами — синие круги, как у покойника. Губы шевелятся беззвучно.

— Голем, — повторил Веселовский. — Да. Из глины. Из той глины, которую месили в подвалах Крестовского острова. Вы знаете, кто его сделал? Я знаю. Я всё знаю. И поэтому я умру. Но вы… вы можете его остановить. Только не стреляйте. Пули не берут.

Он сунул руку за пазуху и вытащил маленькую фигурку — действительно, из серой глины, грубо вылепленную, с глазами-бусинами из чёрного стекла.

— Он оставляет их. После каждого убийства. Как визитную карточку.

Фанберин взял фигурку. Она была тёплой. Не от тепла рук — тёплой сама по себе, как живая.

— Кто следующий? — спросил он. — После вас.

Веселовский назвал имя. И кровь отлила от лица Фанберина, потому что это имя он знал очень хорошо.

— Генерал-лейтенант Михаил Дмитриевич Соболев. Но это не всё. Голем не убивает сам. Он только орудие. Настоящий убийца — тот, кто его создал. И он будет убивать, пока не останется никого из списка.

— А что за список?

Веселовский открыл рот, чтобы ответить — и вдруг замер. Глаза его расширились. Он смотрел не на Фанберина, а куда-то за его спину, в угол комнаты.

— Он здесь, — прошептал Веселовский. — Он уже здесь.

Фанберин обернулся. В углу никого не было. Только тень от шкафа, похожая на человеческую фигуру.

Когда он повернулся обратно, Веселовский лежал на полу. Мёртвый. Глаза открыты, рот приоткрыт, но на шее — странные отметины: серые, глинистые следы, будто кто-то сжал его горло пальцами, вылепленными из сырой земли.

Маса, всё это время стоявший у двери, сделал шаг вперёд и тихо сказал:

— Господин. Я ничего не видел. Никто не входил. Никто не выходил. Но он мёртв.

Фанберин медленно выпрямился, вытер пальцы о платок и произнёс фразу, которая позже станет легендарной в анналах сыскной полиции:

— Значит, или я сошёл с ума, или мы имеем дело с убийцей, который умеет проходить сквозь стены. И то и другое одинаково скверно. Но во втором случае его можно поймать. В первом — нет. Поэтому я выбираю второе.

Он подошёл к окну. За окном, в сером петербургском небе, занимался рассвет. Но света было так мало, что казалось — наступает не утро, а ещё более глубокая ночь.

— Маса, — сказал Фанберин, — заварите чай. Покрепче. Нам предстоит долгая беседа с генералом Соболевым. Если, конечно, он ещё жив.

Глава 3

Генерал-лейтенант Михаил Дмитриевич Соболев обитал в доме на Фонтанке, неподалёку от Юсуповского сада. Фанберин бывал здесь однажды — по делу о краже фамильного серебра, которое, как выяснилось, стащил собственный камердинер генерала, проигравшийся в картишки. Тогда Соболев показался ему человеком железной выдержки: даже узнав о предательстве, он лишь поморщился, как от зубной боли, и сказал: «Бог с ним, с серебром. Жалко человека — талант был, воровать умел».

Сейчас, два года спустя, Фанберин шёл по той же лестнице — широкой, с мраморными ступенями, стёртыми миллионами шагов — и чувствовал, как поднимается откуда-то из живота холодное, липкое беспокойство. Такое бывало перед боем. Перед настоящим, когда пули свистят над ухом и непонятно, успеешь ли увернуться.

— Маса, — сказал он, останавливаясь перед генеральской дверью, — вы будете стоять в коридоре. Если услышите выстрел — входите не раздумывая. Если не услышите ничего в течение десяти минут — входите тем более.

— Господин боится? — спросил Маса с той прямой простотой, которая у японцев заменяет вежливость.

— Боюсь, — честно признался Фанберин. — Я всегда боюсь, когда не понимаю, с кем имею дело. С живым человеком я знаю, как говорить. С мёртвым — тоже, в некотором смысле. Но с тем, кто одновременно жив и мёртв, кто оставляет следы из глины и проходит сквозь стены… с таким я говорить не умею.

— Господин умеет всё, — серьёзно сказал Маса. — Просто иногда забывает об этом.

Фанберин усмехнулся — в который раз поражаясь, как этот человек, выросший в стране, где самураи резали животы при малейшей обиде, умудряется сохранять детскую веру в своего хозяина. Потом постучал.

Дверь открыл лакей — старик с трясущейся головой и мутными глазами, которые, однако, сразу же, как только он увидел мундир Фанберина, обрели осмысленность.

— Их превосходительство вас ждут, — прошамкал лакей. — Велели проводить сразу, без доклада. Только предупредили: генерал нынче не в духе.

— А когда он в духе? — поинтересовался Фанберин.

Лакей подумал. Потом вздохнул с такой глубокой безнадёжностью, какая бывает только у людей, прослуживших у одного барина сорок лет:

— Никогда, ваше благородие. С тех пор как в семьдесят седьмом из Болгарии вернулись — никогда.

Кабинет Соболева находился в глубине квартиры, за двумя дверями: сначала гостиная